Глава 1: Дыхание сырой земли
Дождь в Зоне не шел — он здесь жил.
Марк плотнее прижал воротник тяжелого брезентового плаща к шее, но ледяная капля все равно нашла лазейку, прочертив холодную дорожку между лопатками. Он вздрогнул, но не шевельнулся. На Сибирскую Зону Отчуждения опускались сумерки — грязные, размытые, пахнущие ржавчиной, мазутом и гнилой хвоей. Небо над этой проклятой землей напоминало перевернутую чашу с жидком оловом, из которой бесконечным потоком изливалась серая, липкая изморось. Она въедалась в одежду, в кожу, проникала, казалось, в самые мысли, превращая их в такую же серую кашу.
Он лежал в густых зарослях папоротника на склоне безымянного холма, едва дыша через угольный фильтр старого армейского респиратора «Бриз-М». В ста метрах впереди, в низине, едва угадывались очертания блокпоста. Это был Кордон — южная граница СЗО, за которой остался нормальный, сытый мир. Мир, в котором Марк Воронов еще три месяца назад был обычным инженером-геодезистом, строившим планы на жизнь. Теперь у него не было имени. Только позывной, нацарапанный ножом на обратной стороне тактического ремня: Север.
— Не дергайся, парень, — едва слышный, сиплый шепот над самым ухом заставил Марка напрячь челюсти.
Рядом, почти сливаясь с грязной землей благодаря выцветшему, покрытому бурыми пятнами камуфляжу, лежал Егор Горелый — проводник, которого Марк нашел на самой окраине буферной зоны. Горелый стоил безумных денег, но его шрамы на лице, оставленные аномальным «пылевым вихрем», говорили лучше любых рекомендаций. Он знал южные тропы как свои обрубленные пальцы на левой руке.
— Видишь прожектора на вышках? — тихо шептал Горелый, прильнув к окуляру побитого бинокля. — Военные сегодня нервные. Наверное, опять из глубины какую-то дрянь к забору прибило. Смена караула через пять минут. Как только погаснет левый луч — ползем. Хлюпать будешь — пристрелю лично. Нам «Ведьмин студень» в низине обходить, один неверный шаг, и от твоих сапог только подошвы останутся.
Марк молча кивнул. Сердце глухими, тяжелыми ударами стучало в грудную клетку, отдаваясь в висках. Рука в кожаной перчатке с обрезанными пальцами судорожно сжала холодное, пахнущее оружейным маслом цевье карабина «Вепрь-12» — его единственного весомого аргумента в этом измененном мире. В кармане куртки, прямо у сердца, сквозь плотную ткань прощупывался острый угол рамки. Там лежала помятая фотография. С нее улыбалась Алена — тонкие черты лица, светлые волосы, заправленные за ухо, и глаза, в которых тогда еще горела жизнь.
Сейчас эти глаза, наверное, были закрыты в стерильной палате закрытого инфекционного бокса в Новосибирске. Врачи лишь разводили руками: «Неизвестный тип клеточного распада. Словно из нее на квантовом уровне выкачали саму жизненную энергию. Мы бессильны, Марк. Ей осталось меньше полугода».
