Введение
Вечернее солнце, огромное и медлительное, как расплавленный шар меди, клонилось к зубчатому силуэту городских крыш. Оно не просто светило – оно заливало мир густой, тягучей субстанцией света, превращая обычный асфальт в золотистый поток. Длинные, искаженные тени от фонарных столбов, деревьев и спешащих людей тянулись через всю ширину проспекта, сливаясь в единое черное полотно, на котором город казался декорацией к сюрреалистичной пьесе. Воздух, еще теплый от дневного зноя, пах выхлопными газами, пылью и едва уловимым ароматом цветущих лип из дальнего сквера. По этой знакомой до боли дороге шагал Думан. Шестнадцать лет, обычная городская школа города Баянорда, средние, с натягом, оценки по точным наукам и полная неопределенность в глазах при вопросе «Кем ты хочешь быть?». Его будущее было похоже на этот закат – красиво, но расплывчато и не обещало ничего конкретного. В ушах, как всегда, гремела музыка, агрессивная, которая должна была отгородить его не только от городского грохота, но и от навязчивых мыслей о завтрашней контрольной по физике, о неловкой улыбке одноклассницы, с которой он не мог решиться заговорить. Наушники были его коконом, его личным пространством в толчее мегаполиса. Они глушили гудки нетерпеливых машин, обрывки чужих разговоров, визг тормозов маршрутки и далекий, но вездесущий гул поездов, бегущих по эстакаде. Поэтому он сначала не услышал. Он почувствовал. Это было похоже не на звук, а на изменение давления во всем теле. Глухой, низкочастотный гул, идущий не с улицы, а, казалось, из самого центра костей, из-под земли, из воздуха. Уши заложило, как в самолете при наборе высоты, но без боли – с неприятной, вибрирующей пустотой. Зубы слегка заныли на резонансе. По спине, совершенно инстинктивно, пробежал холодный, предупреждающий мурашек. Древняя, забытая генетическая память что-то узнала в этом гуле – что-то чужеродное, огромное и не принадлежащее этому миру. Сердце Думана екнуло и забилось чаще, сбивая привычный ритм под барабанные дроби из наушников. Он замедлил шаг, потом остановился посреди тротуара. Сзади кто-то недовольно цыкнул, обходя его. Думан машинально сдернул наушники, и мир обрушился на него привычным какофоническим шумом. Но теперь под этим шумом, на самой границе восприятия, плескался тот самый гул. Он не прекратился. Он был фоном, реальностью, более истинной, чем крики продавцов и рев моторов. Он огляделся, чувствуя себя глупо. Люди спешили, погруженные в свои миры. Молодая мать, хмурясь, тянула за руку капризничающего ребенка, уставшего от долгого дня. Пожилой мужчина с потертой сумкой на колесиках, похожей на те, что возят за собой рыбаки, ковылял к остановке, его взгляд был устремлен внутрь, в воспоминания или просто в пустоту. Пара подростков в ярких худи, хихикая и толкая друг друга, что-то оживленно обсуждала у ларька с шаурмой. Никто не смотрел на небо. Никто не замер, прислушиваясь к гулу в собственных костях. Казалось, он один сошел с ума. И тогда, побуждаемый инстинктом сильнее разума, Думан поднял голову.
