I
Рейсовый «Пазик» отряхивался на каждой выбоине областной трассы с сухим, металлическим дребезгом, от которого к концу третьего часа поездки начинали зудеть зубы.
Максим сидел у оклеенного пожелтевшей плёнкой окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном в сплошном, ватном тумане растворялся выцветший октябрьский пейзаж: обугленные заморозками стволы берез, чахлые кустарники на обочинах да изредка мелькавшие в серости покосившиеся срубы заброшенных деревень. Дождь мелкий, пылевой, не шел — он висел в воздухе, затягивая ветровое стекло ледяной маслянистой пленкой, которую дворники старого автобуса лишь размазывали с глухим скрипом.
В салоне пахло сырой шерстью, дешёвыми сигаретами с фильтром, соляркой и кислым перегаром, исходившим от мужика в промасленном ватнике, спавшего на заднем сиденье.
Максиму исполнилось сорок лет три недели назад. Свой юбилей он отметил в съёмной московской квартире на четырнадцатом этаже — с бокалом минеральной воды и стопкой недописанных амбулаторных карт своих пациентов. Он работал детским психологом в частном медицинском центре. Каждый день к нему приводили гиперактивных, зашуганных или замкнутых детей из обеспеченных семей. Он часами разбирал их страхи, рисовал с ними несуществующих животных, искал корни детских неврозов в гиперопеке родителей или школьном буллинге, считая себя человеком с абсолютной броней из профессиональной рациональности.
Но пять дней назад эта броня дала трещину.
Звонок из районного отдела полиции Озерца застал его посреди приема. Голос следователя звучал сухо, буднично, с едва скрываемой спешкой: «Максим Александрович? Ваша мать, Анна Сергеевна... Соседи вызвали через два дня, когда кошка завыла. Скоропостижная. Сердце. Приезжайте оформлять, тело в районном морге».
Он не видел мать четырнадцать лет. Не писал ей последних лет пять. И сейчас, смотря на то, как за окном автобуса проступает ржавый металлический указатель с полустёртыми буквами «О З Е Р Ц О», Максим ощущал лишь тупую, тяжелую усталость и странную, липкую тревогу, севшую на дно желудка твёрдым холодом.
II
Автостанция Озерца не изменилась со времён его детства. Всё то же одноэтажное здание из блеклого силикатного кирпича, крытое волнистым шифером, с выбитыми и заколотыми фанерой боковыми окнами. На перроне висела вывеска с облупившейся краской, а на асфальте чернели глубокие лужи, в которых плавали опавшие ивовые листья и окурки.
Когда Максим ступил на раскисшую от воды землю, туман обступил его со всех сторон. Озерцо всегда было туманным городом — построенный в низине между тремя холмами, на берегу глубокого, почти мёртвого Озерцкого озера, он летом задыхался от сырости, а осенью погружался в непроглядное серое молоко, скрывавшее целые улицы.
