Пролог. Сосуд, из которого вытекла вода.
Кожа на предплечье вернувшегося мальчика была теплой, но под ней не было ничего. Ни пульсации крови, ни дрожи жизни. Только пугающая, абсолютная неподвижность.
Элира прижала два пальца к его лучевой артерии. Пустота. Кожа напоминала теплый воск, оставленный на солнцепеке, — не лихорадочный жар инфекции, а застойное, искусственное тепло.
Сквозь узкий проем глинобитной хижины доносился ритмичный, глухой стук деревянных пестиков, перетирающих зерно. Воздух внутри помещения был густым от запаха сырого кострового дыма и приторной, сладковатой гнили перезревших фиолетовых фиг. Руки Элиры, шершавые, как кора старого дерева и навсегда окрашенные въевшимся зеленым соком молочая, слегка дрожали. Она осознала это лишь тогда, когда большой палец сам собой нащупал костяной амулет на грубой веревке у ключицы. Он был ледяным, тяжелым, как груз невысказанных слов, и это прикосновение к грубой реальности немного отрезвило её.
Она перевела взгляд на его лицо. Тарен. Двенадцать лет. Вернулся из «Вознесения» три дня назад. Его губы были растянуты в застывшей, блаженной улыбке, которая не затрагивала глаз. Глаза оставались открытыми, устремленными в соломенный потолок, но зрачки были расширены, черны и не реагировали на мерцающий янтарный свет масляной лампы.
Элира приоткрыла рот. На языке: «Пустой». Она попыталась вытолкнуть звук. Предупредить мать, тихо всхлипывающую в углу. «Он пуст. Они его забрали.»
Резкий, металлический привкус ржавчины хлынул в рот. Жевательные мышцы свело жестоким, неконтролируемым спазмом. Воздух в легких внезапно запах озоном, едким и электрическим, заглушая запах дыма. Левый глаз на долю секунды потерял фокус, изображение поплыло. Нейро-цензура. Невидимая сеть Сияющих.
Элира сглотнула желчь, заставляя горло расслабиться. Она не могла произнести правду. Язык сломался.
Поэтому она использовала безопасную гавань.
— Корни гниют изнутри, мать, — прошептала Элира, и её голос прозвучал хрипло, как трение сухих листьев. — Сосуд здесь, но вода вытекла.
Это была бытовая метафора, которую мониторы Сияющих сочтут примитивным деревенским суеверием и проигнорируют.
Она прижала ладонь плашмя к грудине мальчика. Кожа была лишенной пор, гладкой, как внутренняя сторона раковины моллюска. Никакого подъема. Никакого спада. Грудная клетка была лишь скульптурным фасадом.
1 Рис. Блаженная улыбка и беззвучный крик тени.
Масляная лампа чаднула, отбрасывая на неровную глиняную стену длинные, пляшущие тени. Элира отстранилась, вытирая вспотевшие руки о подол своей домотканой рубахи, пахнущей сушеной полынью и сырой землей. Она посмотрела на стену.
