Монастырь Святой Алоизии стоял на скале, словно вырос из неё, а не был построен человеческими руками. Серый камень его стен, тронутый зеленью мха и выбеленный веками дождей, казался частью горного хребта, который уходил в небо острыми зубцами. Казалось, само время обходило это место стороной, оставляя его в плену вечного холода и тишины, нарушаемой лишь завываниями ветра в ущельях да редким криком хищной птицы.
Вера стояла у окна своей кельи и смотрела вниз, на долину, которая тонула в утреннем тумане. Она провела здесь уже пять лет — пять лет молитв, послушаний и беспрекословного подчинения уставу. Пять лет, за которые она выучила каждый камень в стенах, каждый изгиб витражей в часовне и каждую трещину на древних фресках, изображающих мученическую смерть святой Алоизии.
Девушка провела ладонью по холодному стеклу. Ей было двадцать два, но в зеркале она видела лицо, которому можно было дать и все тридцать. Слишком серьёзные глаза цвета выгоревшего неба, слишком тонкие губы, сжатые в привычную линию, слишком бледная кожа — результат бесконечных бдений и постов. Только волосы, выбивающиеся из-под строгого платка, были живыми — золотисто-каштановые, как хлебные поля в конце лета, которые она так любила в детстве.
Детство. Она почти не вспоминала о нём. Это было запрещено — не уставом, нет, а ею самой. Слишком больно.
— Сестра Вера, — раздался за спиной тихий, картавый голос. — Мать-настоятельница ждёт вас в молельне.
Она обернулась. В дверях стояла послушница Агнес — совсем ещё девочка, лет шестнадцати, с пухлыми щёками и вечно испуганными глазами. Она появилась в обители в прошлом году, и Вера видела в ней себя прежнюю — такую же потерянную, ищущую спасения в стенах монастыря.
— Благодарю, сестра, — мягко ответила Вера. — Я сейчас приду.
Агнес кивнула и исчезла, оставив после себя запах ладана и воска. Вера ещё раз взглянула на долину, словно прощаясь с ней, и вышла из кельи.
Коридоры монастыря были лабиринтом, где любой неопытный мог заблудиться. Узкие, с низкими сводами, они вели то вверх, то вниз по каменным ступеням, стёртым до блеска миллионами ног. Сырость здесь всегда стояла такая, что стены покрывались испариной, а факелы едва горели, чадя и потрескивая. Вера шла уверенно, не глядя по сторонам, — каждый поворот был выучен за эти годы до автоматизма.
Молельня находилась в самом сердце монастыря, там, где камень был особенно толстым, а свет никогда не проникал сквозь окна. Здесь всегда царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями свечей, которые горели у стен, отражаясь в золотых окладах икон. Воздух был густым, тягучим от ладана, и Вера каждый раз чувствовала, как у неё слегка кружится голова.
