Глава 1. Лифт, дедлайн и другие порталы в ад
Есть три вещи, которые я ненавижу больше всего на свете: правки — «давайте вернём как было в первой версии!», людей — которые жуют жвачку с открытым ртом, и лифт нашего бизнес-центра.
Лифт сегодня побеждает с отрывом.
— Ну давай, родной, — говорю я и в очередной раз жму на кнопку девятого этажа. — У меня презентация через сорок минут. Через. Сорок. Минут.
Лифт мигает лампочкой и думает. Я знаю этот взгляд. Так смотрит клиент, которому ты говоришь, что логотип нельзя сделать «побольше и одновременно поминималистичнее».
Меня зовут Алиса Воронова, мне двадцать четыре, я маркетолог, и последние трое суток я живу на кофе, дедлайне и обещании самой себе, что после этого проекта возьму отпуск. Обещание это я даю себе примерно с две тысячи двадцать второго года.
Телефон вибрирует. Начальник. Пишет капслоком, что клиент приехал раньше и что «АЛИСА ГДЕ ПРЕЗЕНТАЦИЯ». Презентация у меня в ноутбуке, ноутбук у меня под мышкой, а я — в лифте, который завис между третьим и четвёртым этажом и теперь издаёт звук, который лифты издавать не должны.
Звук такой… гудящий. Низкий. Как будто кто-то очень большой взял очень большой бокал и водит пальцем по краю.
— Эй, — говорю я и стучу в дверь. — Алло! Тут люди! Люди с дедлайном!
Свет моргает. Потом гаснет. Потом загорается снова — но не белым, а синим. Глубоким таким синим, как экран смерти, только красивее.
И вот тут, признаюсь честно, мне становится не до презентации.
— Так, — говорю я вслух, потому что говорить вслух в пустом лифте — это нормально, когда лифт светится. — Это перепад напряжения. Сейчас приедут электрики. Я опоздаю, меня убьют, но убьют метафорически, а это терпимо.
Пол подо мной идёт волной.
Полы так не делают. Я маркетолог, а не физик, но это я знаю точно.
А потом стены просто… перестают быть. Не разваливаются, не открываются — перестают. Вместо них — синева, и она везде, и она тянет, как сквозняк, только сквозняк размером с небо. Я успеваю подумать три мысли. Первая: «я сплю на рабочем месте, и это уже было». Вторая: «ноутбук не урони». Третья, самая честная: «мама».
И я падаю.
— --
Падаю я долго, качественно, с чувством. Где-то на середине падения синева сменяется золотом, золото — белым, белый — очень конкретным каменным потолком с фресками, который стремительно приближается. Точнее, это я к нему… нет, всё-таки он ко мне… в общем, мы сближаемся, и не романтически.
В последний момент что-то мягко дёргает меня в сторону — как будто гигантская рука перевернула меня в воздухе, — и я приземляюсь. Не на камень. На что-то живое.
