Глава 1. Белое перо на бруствере
Рассвет не приходил — он просачивался. Серой акварелью сквозь дым, сквозь взвешенную в воздухе пыль, сквозь то, что осталось от горизонта после вчерашнего. Николай стоял у бруствера и ждал света, который всё никак не решался стать настоящим.
Было тихо — если не считать тишиной то, что здесь называлось тишиной. Дальний гул где-то на севере, ровный и почти органичный, как отдалённая гроза, которая не уходит. Запах горелого — не острый, не свежий, а старый, въевшийся в глину, в дерево блиндажей, в ткань бушлата. Николай успел привыкнуть к этому запаху так, как привыкают к запаху собственного дома. Это его беспокоило больше, чем сам запах.
Он переступил с ноги на ногу. Ботинки чавкнули: холодная грязь нашла трещину в левой подошве ещё три недели назад, и он давно перестал об этом думать. Руки он держал у груди — не для тепла, а просто так, потому что так они не мешали.
Пальцы у него были длинные, с мозолями на кончиках — мозоли от карандашей и клавиатур, не от лопаты и оружия, хотя теперь и от них тоже. Жена говорила, что у него руки пианиста. Он смеялся: пианисты не считают квантовые состояния. Она отвечала: а ты попробуй, вдруг то же самое.
Он не стал думать о ней дальше. Здесь этого делать не следовало — мысль о ней была слишком тёплой, слишком большой, она размягчала что-то внутри, что должно было оставаться твёрдым до конца дежурства.
На севере снова ударило — раз, потом ещё раз, потом тишина проглотила эхо.
Николай смотрел в серое.
Он пришёл сюда сам. Это было важно — не потому что кому-то нужно было это знать, а потому что он сам должен был помнить. Призыв его накрыл бы позже, может быть весной, может быть — уже и не накрыл бы вовсе. Но он подал заявление в сентябре, когда листья ещё не все упали, когда кафедра только начинала осенний семестр и коллеги смотрели на него так, как смотрят на человека, который сказал что-то неловкое за общим столом.
Он не объяснял. Объяснять было нечего — или, точнее, объяснение было слишком длинным для коридора между аудиториями.
История повторялась. Это был факт — не политический, не идеологический, а почти физический, как повторение волны. Каждые сто лет, или около того, что-то приходило с запада и шло по этой земле. Николай изучал это не из патриотизма — из любопытства физика, который привык искать циклы там, где другие видят случайность. Циклы были. И каждый раз кто-то стоял вот так, в грязи, в чужом чужом рассвете, и ждал.
Он думал о своих внуках. У него не было внуков — детей пока тоже не было, только жена и их квартира в Новосибирске с видом на заснеженные крыши. Но внуки были — абстрактно, принципиально, как переменная в уравнении. И вопрос был простой: должны ли они стоять здесь тоже?
