Боль пришла не сразу. Сначала была ватная, звенящая пустота, а уже потом — раскалённая игла, прошедшая сквозь виски и затылок.
Я открыла глаза, но фокус поймала не сразу. Над головой плыло мутное пятно тусклой лампы в металлическом плафоне. Воздух в помещении был тяжёлым, пропитанным едким коктейлем из хлора, озона от работающего рециркулятора и того специфического, сладковатого запаха, который навсегда въедается в поры любого полевого медика. Запах чужой крови и угасающей жизни.
Медблок сектора «Эгида». Значит, меня всё-таки вытащили.
Я попыталась пошевелиться, и тело отозвалось глухим, ноющим протестом в правом боку. Бинт был тугим, но ткань под ним уже начинала влажно темнеть. Осколочное. Оно не задело артерию, и это уже маленькая победа.
— Лежи, Нот. Рана свежая, шов может разойтись.
Голос Дамира, старшего ординатора нашего батальона, прозвучал из полумрака у входа. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и листал планшет. Лицо у него было серым, с глубокими тенями под глазами — лицо человека, который не спал полноценно последние трое суток.
— Я не спала, Дамир, — хрипло отозвалась я, сглатывая вязкую слюну. — Просто лежала.
— Разница невелика, когда у тебя температура тридцать восемь и девять.
Он подошёл к койке, поставил на тумбочку пластиковый стаканчик с водой и две таблетки.
— Жаропонижающее и антигистаминное. Выпей.
Я подчинилась, с трудом приподнявшись на локте. Вода была тёплой, с привкусом пластика, таблетки я проглотила. Жадно запивая водой.
Мне двадцать восемь. Возраст, когда в прежней, безвозвратно утонувшей в прошлом жизни я должна была думать о дипломатических приёмах, наследственных землях и балах. Мирея Эннот. Последняя из королевской династии, чьё имя высечено на мраморных плитах столичных соборов.
Но мрамор не спас от лихорадки. А корона не защищает от вируса.
Теперь я Рея Нот. Двадцать восемь лет, из которых последние три — это бесконечная война за каждый вдох.
— Как там наши? — спросила я, отставляя стакан. Голос звучал чужим, скрипучим.
Дамир помедлил. Он всегда медлил, прежде чем озвучить потери. За три года мы научились читать это молчание лучше любых слов.
— Трое в реанимации. У лейтенанта Корна пневмоторакс, но дышит сам. А вот гражданских... — он тяжело вздохнул, проводя ладонью по коротко стриженным волосам. — Из семерых, кого мы вытащили из перевёрнутого БТРа, до базы доехали четверо. Трое скончались в пути.
Я закрыла глаза. Трое. Просто цифры в рапорте. Но за каждой цифрой стояли расширенные от страха зрачки, судорожно сжимающиеся пальцы, предсмертный хрип.
