Анютка сильно болела. Кашель пронзительно сверлил тишину в избе. Маленькая Анюта стала для братьев всем смыслом — сердцем, что могло вот-вот остановиться. Сквозняк гулял по хате, свистел между брёвнами, будто точно знал, где найти самую тонкую щель. Крыша совсем обветшала, стены из сруба потемнели и стали совсем копчёными. Печь топили по-чёрному, да только с прошлой осени она не зажигалась — с того дня, как дети потеряли маменьку. Жили без тятьки: он погиб на службе. Каждому брату по десятку с вершком, а сестрёнка и четырёх вёсен ещё не встретила. Они старались её беречь.
Сестре становилось хуже, она совсем перестала вставать с кровати, почти не говорила. Свят и Гнат отправились в деревню: нужно было найти лекарство от хвори и хворост, чтобы растопить печь. Свят пошёл в лес, где работали Фома и дядька Федот — они готовили дрова для барыни Анжелы Львовны.
Лес стоял предивный: высоченные ели с зелёными хвойными макушками, укутанные в белоснежные шубки, будто застыли в зимней тиши. Только где-то впереди слышался мерный стук топора да низкий голос, выводящий одну и ту же строчку.
Фома, налегая на топор, затянул:
— Эх, дубинушка, ухнем!
Дядька Федот, оббивая сучья, подхватил:
— Эх, зелёная, сама пойдёт!
— Подёрнем, подёрнем, да ухнем!
И снова удар, и снова припев. Ритм был тяжёлый, тягучий, как само зимнее утро.
Из-за заснеженной ели показался маленький Свят. Он постоял немного, глядя, как мужики дружно работают, и прокричал:
— До чего ж ладненько поёте… Только отчего-то грустно.
Фома опустил топор, вытер рукавицей лоб, на котором иней уже смешался с потом.
— Грустно, парень, потому что песня эта не про веселье. Она про то, как вместе силу брать. Один бы я тут до вечера с этой сосной возился, а с песней — в три удара свалили.
Дядька Федот хмыкнул, но без злости, скорее устало:
— А грустно оттого, что не про себя мы её поём, а про работу. Про то, что зима злая, дров надо много, а сил — всё меньше. Да и не привыкли мы весёлые песни в такую стужу горланить.
— Дядь Федот, а дайте мне топорик! Мне недолго, косой проскочить не успеет. Вы с Фомой отдышитесь пока, и песня веселее пойдёт.
Мужики переглянулись.
— Отчего ж не дать, — ответил дядька и протянул свой инструмент.
Топорище было среднего размера — с локоть взрослого мужчины, чуть расшатавшееся и перемотанное льняной тряпкой. Свят перехватил топор, почувствовал непривычный вес и чуть оступился, едва не выронив его. Но хват не ослабил.
Он выбрал подходящий сук, поднял топор, замахнулся… и не рассчитал силу: лезвие лишь скользнуло по коре, а инерция дёрнула Свята вперёд. Он пошатнулся, неловко шагнул назад и сел в снег. Фома негромко хмыкнул, а дядька Федот прикрыл рот рукавицей, пряча улыбку. Но почти сразу оба сделали серьёзный вид.
