Анна села. Под ней с лязгом прогнулась пружинная сетка продавленной кровати — железо дёрнулось и стукнуло о раму.
Тело было не её. Угловатое, длинное не там, где надо, стянутое у горла фланелью. Она опустила взгляд на руки — тонкие, с обкусанными ногтями. Чужие.
Вчера она пила кофе в кабинете зама генерального. Минус три процента к плану, и в голове держались три варианта разговора, и все три — с цифрами. Это было вчера.
Сейчас на стене висел выцветший голубой ковёр с оленями. Часы на столе сглотнули секунду и стукнули следующую.
Анна спустила босые ноги на холодный линолеум и пошла туда, где можно получить ответ.
Трельяж в углу. Три створки, амальгама по краям тронута чёрной коррозией.
Она встала перед центральным зеркалом.
Оттуда смотрела девчонка лет семнадцати. Худощавая, тёмные глаза, почти чёрные. Волосы густые, мышиного цвета, заплетены в тугую косу. И лицо — бледное, с россыпью гнойных, подростковых прыщей на лбу, на щеках, под подбородком.
Анна прижала ладони к щекам. Девчонка в зеркале прижала ладони к щекам.
Паника поднялась к горлу — и захлебнулась. Анна поймала себя на том, что уже анализирует. Окна не пластиковые. Дверь фанерная, покрашена белой краской. В доме старуха. В теле чужой вес, чужая неуверенность, чужие руки. Итого: три неизвестных. Она ненавидела неизвестные.
Дверь скрипнула.
На пороге стояла полноватая пожилая женщина в выцветшем ситцевом халате, вязаная шаль накинута на плечи. В руках — эмалированная кружка, от которой поднимался пар.
— Встала, Селечка. Пей отвар.
Анна медленно повернулась.
— Как вы меня назвали?
— Селя. Секлетинья. Уж опять запамятовала? — Бабка нахмурила кустистые брови и поставила кружку на стол. — Чего глазищи вылупила, будто беса увидела?
— Секлетинья. — Анна проговорила это вслух, будто пробуя слово на зуб. — А в паспорте как?
— В паспорте?
— Ну да. Что там написано?
— Секлетинья и написано.
— Секлетинья? — Анна истерично хохотнула. Голос сорвался на подростковый писк.
— Вы в своем уме? Оля, Лена, Наташа — нормальных имен не нашлось? Что это за деревенская дичь?!
Бабка тяжело опустилась на стул и сложила на коленях узловатые руки. Ее взгляд внезапно утратил старческую мутность. На Анну смотрели глаза древние, темные, как колодезная вода.
— Оли да Лены для людей хороши, — произнесла бабка. — Имена сладкие, гладкие. Легко на язык ложатся. И им тоже легко.
— Кому «им»? — Анна скрестила руки на груди, пытаясь принять привычную позу начальника, но в мешковатой ночнушке это выглядело жалко. — Бабушка, нет никаких богов, демонов и домовых. А вы мне жизнь ломаете этим позорным именем. Надо мной же вся школа смеется, наверное!
