АНЯ
За двадцать лет можно привыкнуть к чему угодно. К пустым глазницам окон в соседнем корпусе. К запаху Дуная, который с каждым годом всё сильнее отдаёт тиной и чем-то сладковатым, гнилым. К патрулям на улицах и к этой ночи — ночи Бдения.
Но я так и не привыкла.
С утра бабушка сунула мне краюху хлеба с маргарином — я ела через силу, запивала цикорием. Она смотрела на меня поверх своих очков в старой оправе, и в глазах у неё было то, что я ненавижу больше всего: жалость. Ко мне. К себе. К маме, которую зачитают сегодня по бумажке вместе с остальными.
— Анют, надень платок, — сказала она, когда я уже стояла в дверях. — Волосы лучше убери. Не привлекай внимание.
Я послушалась. Всегда слушаюсь. Потому что если не слушаться — заметят. А если заметят — будут жестко допрашивать по всем фронтам. Простая арифметика выживания в Славимире.
Площадь губернии забита под завязку. Старый памятник кому-то там когда-то затянули чёрной тканью, а прямо сейчас перед ним разожгли огонь. Ритуальный костёр, который должен гореть всю ночь, пока не зачитают всех. Пламя лижет вечернее небо, и в нём переливается эта дурацкая колонна-обелиск. Её построили в память о тех, кто не пережил заразу. Выглядит пафосно, но по сути просто груда металла.
Люди вокруг стоят как живые мертвецы. Никто не плачет. Никто не смеётся. Они просто смотрят в огонь пустыми глазами, и мне становится страшно. Потому что я знаю: так и должно быть. Так правильно. Вакцина притупляет эмоции, делает всех одинаковыми, удобными, безопасными.
А я стою среди них и чувствую. Всё. До мурашек, до дрожи, до спазма в горле.
Ода толкает меня локтем — мол, держись. Она единственная, кто знает про меня хотя бы половину правды. Мы дружим с детского сада, ещё с тех пор, когда детский сад был детским садом, а не распределителем пайков. Её мать тоже в списках. Тоже умрёт сегодня в динамиках, чтобы воскреснуть в памяти тысяч людей ровно на три секунды.
Я сжимаю ладонь подруги в ответ.
Начинают зачитывать имена.
Сначала идут буквой А, потом Б, потом В. Моя фамилия — Морнар, это где-то в середине. Я знаю это наизусть, потому что каждый год слушаю и жду. Голос диктора монотонный, усыпляющий, но когда он доходит до нужной буквы, меня прошибает холодный пот.
— Морнар Нина. Морнар Никола.
Мама. Папа.
И всё.
Две слезы срываются с моих ресниц, и я не успеваю их поймать. Они катятся по щекам, и я чувствую их солёный вкус на губах. Вокруг — никого. Никто не заметил. Все смотрят вперёд, на огонь, и кивают в такт.
В груди что-то ломается.
Я не должна это чувствовать. Не должна помнить, как пахли мамины волосы, как папа сажал меня на плечи и водил смотреть на Дунай. Мой мозг должен быть чистым, стерильным, как операционная в нашем Институте.
