Гунн сидела между зубцами башни, свесив вниз ноги и с любопытством осматривая окрестности. Это была самая высокая башня в городе-крепости, расположившейся на обширном холме против кряжистой горной долины. Уныло-однотонная кипа облаков нависала над ними тяжело, но не грозно, с явно усталым равнодушием. В приближавшихся сумерках угадывалась беспокойная ночь. Время от времени со стороны гор налетал цепкий ледяной ветер. Хватаясь за продырявленные бочонки, перегоняя пыль и соломенную ветошь, он завывал в щелях и колодцах, в дверных проемах и незакрепленных ставнях, гулял по стенам и по улицам, по сожженным и разрушенным домам, заглядывал под столы и брошенные телеги, забирался под одежды и человеческую кожу, ежившуюся и кутавшуюся еще сильнее, но бессильную противостать стихии.
Сидя наверху в легком платье, Гунн, казалось, совершенно не замечала ветра. Простиравшаяся перед ней каменистая долина пересекалась лишь узкой полоской реки с переброшенным через нее некогда «мостом», до основания теперь разрушенным. Серый пейзаж этот не менялся на протяжении миль, и петляющий горный хребет, окаймлявший почти безжизненную чашу долины, взлетал и устремлялся ввысь столь же мертвенными и грубыми чертами. Лишь кое-где они смягчались зеленью, что сиротливо ютилась на скалах в вечной дружбе-вражде с Ньёрдом. Присмотревшись, девушка разглядела один из таких чахлых и смиренных кустиков возле самого края обрыва. Молочно-белые, с намеком на смущенную розоватость лепестки, продолговатые и вытянутые язычком листья, местами обкусанные и оборванные зверем. Неглубокие, но вцепившиеся намертво корни, умолившие бездушный камень и выторговавшие суровую жизнь. А между ними – замерший на бегу грызун, поводящий носом и укрывшийся от ветра перед новым опасным рывком.
Скользя по складкам и морщинам древних угловатых великанов, взгляд Гунн снова оказывался на дне и устремлялся дальше и правее по долине, переходившей уже в горное ущелье. Усеянное огнями и мелькавшими то и дело силуэтами оно особенно привлекало внимание девушки. В образовавшийся при свете дня лагерь продолжали прибывать вооруженные люди. Большую его часть скрывал высокий размашистый гребень, и лишь восточная оконечность ущелья давала пищу живому воображению.
Снова начиная приглядываться, Гунн различала уже пламя костра и группу из десяти человек, усевшихся и улегшихся кругом. Один из них, самый высокий и горластый, рассказывал длинную и грязную историю, над которой товарищи его гулко и надрывно хохотали, призывая все больше и больше слушателей. Лицо воина-рассказчика было разом обаятельным и грубым, честным, но довольно глуповатым, что, присмотревшись еще внимательнее, девушка поняла и по улыбке. В ней не хватало нескольких зубов, что не делало ее сильно отталкивающей. Признав это, Гунн перешла к его сидевшим и лежавшим товарищам, затем – снова к ущелью, к восточным и более крутым склонам хребта, оканчивавшегося на севере новым, еще более широким и неприступным гребнем. За ним начинались иные, совсем уже далекие и туманные земли, с иной и неведомой жизнью.
