Мне было лет пятнадцать. Обычная жизнь обычного подростка. Школа, двор, запах пыли после футбола. Мир был чётким, как клетки в школьной тетради, и все дороги казались ведущими вперёд.
Я ходил на карате. Не для чемпионских званий, а для поддержания формы. Нравилось ощущать своё тело — послушное, сильное, где каждый удар и блок подчинялись воле. Выносливость была моим скрытым козырем, который я методично прокачивал, словно знал, что он понадобится для другой, неспортивной дистанции.
А ещё была гитара. Моя скромная, но бесконечно дорогая коллекция: три гитары разного калибра и самодельные электрические, спаянные из чего нашел. Самые ценные инструменты были те, в которые я вдохнул жизнь. Это был мой главный талант — не играть, а мастерить. Можно было посмотреть боевик про ниндзя, а на следующий день в гараже, под аккомпанемент папиных советов, рождались сюрикены из напильника. Или поиграть в постапокалиптическую игру, а потом мастерить дротики для пневматики.
С папой мы иногда стреляли по банкам. Он учил меня не баловаться, а уважать оружие. Чистка, сборка, мертвая хватка, контроль дыхания. «Оружие — это последний аргумент, сынок, — говорил он, прицеливаясь. — И его нужно знать в совершенстве, чтобы никогда не пришлось им воспользоваться». Я тогда кивал, не понимая до конца. Для меня это была просто ещё одна игра с отцом.
А вечерами... Вечерами был ритуал. Ужин, потом родители в гостиной обсуждали, какой фильм сегодня смотреть — старый добрый вестерн или новую фантастику. Или строили планы: «Этим летом махнём на море? Или лучше в горы, покататься на фуникулере?». Голоса их спорили, смеялись, растворялись в тихом гуле телевизора.
Этот мир был хрупким, как стекло. Мы этого не знали. Мы думали, что он — навсегда. Эта жизнь, эта музыка, эти планы на лето... Они были фундаментом, на котором стояло всё. Потом фундамент рухнул.
Сначала это было похоже на плохую погоду за окном — что-то далекое, неприятное, но не наше. По телевизору говорили размытыми фразами о «сбоях в цепочках поставок», «нестабильности на рынках». Слова были тяжелыми и непонятными, как в учебнике экономики. Папа хмурился, глядя в экран, и переключал канал на какой-нибудь старый фильм. «Не забивай голову, — говорил он. — Наверху что-то сломалось. Починят».
Но поломка эта стала отражаться в нашей жизни. Не сразу, а как ржавчина — медленно и неотвратимо. Первой ласточкой стало то, без чего не ездят машины. Оно стало исчезать с заправок, а там, где появлялось, цена прыгала так, будто соревновалась сама с собой. Папа перестал лишний раз заводить машину, а наши планы на лето в горы тихо испарились, как вода из треснувшей вазы.
