Деревня спала, но не тем сладким, безмятежным сном из рекламы, а тяжелым, влажным забвением под одеялом летнего ливня. Дождь стучал по жестяным крышам стареньких домов, как нетерпеливые пальцы, и смывал в чёрные канавы последние краски солнечного настроения. Вспышка молнии на мгновение выхватывала из темноты покосившийся забор, лужи на разбитой дороге, одинокую скамейку у пруда, и снова погружала всё в густую, бархатную тьму. Гром ворчал где-то за лесом, нехотя перекатываясь по спинам холмов.
Словно следуя за невидимой нитью, дождь стекал к одному-единственному дому на окраине. Дому, который притягивал к себе взгляды всех, кто когда-либо проходил мимо. Двухэтажный, резные ставни, похожие на морщины вокруг глаз, и труба, из которой даже в такую погоду вился тонкий, едва уловимый дымок. Он пах старым деревом, яблоками в подвале и памятью. Множеством маленьких, теплых воспоминаний, которые, казалось, пропитали каждую доску.
А на втором этаже, в комнате под самой крышей, было светло, и пахло не памятью, а воском от свечей и детским азартом. В камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены пляшущих оранжевых великанов. Между двух кроватей, на лоскутном одеяле, сидели трое детей, ослепляя друг друга лучами фонариков. Вика, строгая четырнадцатилетняя командирша, её сестрёнка Ника с двумя вечно растрёпанными хвостиками, и их двоюродный брат Вася, который впивался в край одеяла так, будто от этого зависела его жизнь.
И был с ними ещё один. Он не отбрасывал тени, потому что сам был частью тени, вылезшей из-под кровати и принявшей удобную для беседы форму. Дети видели лишь смутный силуэт, но им этого было более чем достаточно.
— И тогда из темноты, — голос у силуэта был низким, бархатисто-зловещим, таким, каким говорят о самых страшных тайнах вселенной, — раздался тихий скрежет…
Зелёная Рука (ибо это был он) сделал паузу, наслаждаясь всеобщей полной тишиной. Вася вжался в плечо Ники.
— …скрежет становился всё громче и громче! Он подползал все ближе… и ближе…
В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как за окном с ветки упала тяжелая капля. И тогда Рука взметнулась вверх, изобразив нечто огромное и ушастое.
— И тут он прыгнул! Этот огромный, ушастый… КОМАР! Да-да! Но он не смог улететь, потому что наелся досыта и стал слишком тяжёлым! И тогда я его — хрясь! — тапком! А он мне — бзззыыынь!
Он развёл «ладони» в стороны, изображая взрыв. Дети засмеялись. Вася, утирая слезу от радости, вдруг притих. Его взгляд, полный ещё не растаявшего веселья, упёрся в тёмный силуэт. Что-то щёлкнуло в его детской, дотошной голове.
