Старый Егор помнил реку ещё девицей — быстрой, звонкой, с характером. Сейчас она обмелела, заросла осокой, но всё ещё дышала. По утрам над водой вставал туман, густой, как молоко, и тогда казалось, что дом Егора плывёт в невесомости — ни берегов, ни неба, только серое марево и крик какой-то пичуги.
В то утро туман был особенно плотным. Егор вышел на крыльцо, покрутил самокрутку, закурил. Дым смешался с туманом, и на секунду старику почудилось, что он сам состоит из этого дыма — такой же прозрачный, ненастоящий.
— Дед, ты чего в такую рань? — со стороны калитки вышел Мишка, соседский парень. Пятнадцать лет, руки в цыпках, вечно голодный взгляд. Приходил помогать по хозяйству за тарелку супа и дедовы байки.
— Не спится, — Егор сплюнул табачную крошку. — Сон дурной видел.
— Какой?
Старик помолчал, глядя на реку. Туман начал медленно оседать, обнажая тёмную воду и противоположный берег с покосившимися ветлами.
— Будто время остановилось, — сказал он наконец. — Прямо вот застыло. И я один во всём мире хожу. А остальные — как мухи в янтаре.
Мишка хмыкнул, поёжился от утренней сырости.
— Это у тебя, дед, давление. Я в школе читал, от давления сны дурные.
— Может, и давление, — согласился Егор. — А может, и нет.
Он докурил, затоптал окурок и пошёл в дом. Мишка — за ним. В сенях пахло сушёными травами и старым деревом. Этот запах Егор помнил с детства — так пахло у бабки в избе, когда он, пятилетний, прятался под столом и слушал, как взрослые говорят о чём-то серьёзном, непонятном.
— Чаю будешь? — спросил старик.
— Буду.
Они сели за стол. Егор достал две щербатые кружки, насыпал заварки прямо в кипяток — по-простому, без затей. Пар поднялся к потолку, заклубился под балками.
— Слушай, Мишка, — старик вдруг посмотрел на парня очень внимательно, даже строго. — Ты когда в последний раз время замечал?
