Челябинск, ноябрь 2005 года
Снег шел третий день.
Мокрый, тяжелый, уральский — такой, что не падает, а висит в воздухе, пропитывая все вокруг запахом железа и мокрой шерсти.Он ложился на подоконник серой кашей, и мать все время стирала его ладонью, будто пыталась что-то разглядеть в темноте двора.
Море было десять.
Она сидела на табуретке у печки, поджав ноги, и держала на руках сестру.Люте было три месяца. Она спала, уткнувшись лицом в воротник Мориной кофты, и часто дышала, как котёнок.
В комнате пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым, тягучим. Этого запаха Мора не знала. Он появился сегодня утром, когда мать вернулась с улицы. Она вошла, стряхнула снег с плеч, долго посмотрела на Мору — и ничего не сказала. Только прошла в комнату, достала из шкафа старую книгу в кожаном переплёте и положила на стол. Потом — нож с руной на лезвии. Потом — три свечи из чёрного воска. Потом — моток красной нити.
— Мам, — тихо сказала Мора, чтобы не разбудить Люту. — Что случилось?
— Ничего, — ответила мать. — Всё хорошо, солнышко. Мы просто поиграем.
Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Такой Мора ее никогда не видела. Мать всегда улыбалась по-другому — широко, ярко, с ямочками на щеках. А сейчас она улыбалась так, будто у нее что-то болело внутри.
— Мам.
— Что, солнышко?
— У тебя руки дрожат.
Мать остановилась. Посмотрела на свои руки — и правда, они дрожали. Мелко, часто, как у старухи. Она сжала их в кулаки, спрятала за спину и снова улыбнулась.
— Это от холода, — сказала она. — Печку плохо протопили. Сейчас я подброшу дров.
Она не стала подбрасывать дров. Она подошла к стене — той, что была напротив печки, — и достала из кармана кусок мела. И начала рисовать.
Мора смотрела, как на белой стене появляются линии. Круг. Внутри круга — звезда. По краям — знаки. Мать рисовала быстро, уверенно, как будто делала это тысячу раз. Она что-то шептала себе под нос — не по-русски, на языке, где шипящие и хриплые звуки сплетались, как змеи.
— Мам, — снова спросила Мора. — Что это?
— Это печать, — ответила мать, не оборачиваясь. — Она нас защитит.
— От кого?
Мать не ответила. Она закончила рисовать, отошла на шаг, посмотрела на стену. Потом кивнула — самой себе — и повернулась к дочери.
— Мора, слушай меня внимательно.
Голос у неё был спокойный. Слишком спокойный. Так говорят врачи, когда сообщают что-то страшное и хотят, чтобы ты не запаниковала.
— Что бы ни случилось сегодня ночью, — сказала мать, — ты не выйдешь из этой комнаты. Ты не откроешь дверь. Ты не ответишь, даже если я позову. Даже если я буду кричать. Поняла?
