Сон Найлы больше не был похож на дом с садом. Он состоял из вспышек: алый свет сквозь сомкнутые веки, словно кто-то развел костёр прямо у неё в груди. Звон в ушах, вибрация, исходившая отовсюду сразу, из самой земли, из корней огромного, молчаливого платана за окном хижины. И боль. Чужая, огромная, разорванная на две неравные части.
Одна часть была острой и влажной, она пахла старым деревом, воском и чем-то сладковато-тяжёлым, отчего сводило желудок. Эта боль плакала. И звала её имя шёпотом, полным бесконечной нежности и такого же бесконечного сожаления.
– Девочка… моя девочка… – Этот голос она знала.
Он звучал в редких, самых сокровенных сказках отца. Но сейчас в нём не было уюта. Только пронзительная, леденящая пустота.
Другая часть боли была… тихой. Немой. Это была не рана, а дыра. Чёрная, бездонная пропасть, куда уходило всё тепло. Она не звала. Она просто была, уплывая в какую-то холодную тьму. Унося с собой запах дождя на камнях, твёрдость плеча, под которым так хорошо было спать, и глухой, надёжный стук сердца, заглушавший любые страхи.
Найла зашевелилась на коленях у Дарины, коротко вскрикнув. Её маленькие руки вцепились в грубую ткань платья старухи.
– Тихо, милая, тихо, – бормотала Дарина, но её голос дрожал, а по морщинистым щекам текли беззвучные слёзы.
Она смотрела в пространство перед собой, будто тоже что-то видела или слышала. Её пальцы, сухие и жилистые, бессознательно гладили красные волосы Найлы, заплетённые в нехитрую косу.
Хижину друидов наполнил странный гул. Деревянные стены, казалось, слегка вибрировали в такт тому звону, что стоял в костях. Найла почувствовала, как её собственные, спрятанные под простой рубашонкой, крылышки дрогнули. От них отделились лёгкие, невесомые искорки света, померкли и погасли, будто их затопила волна той самой чёрной, беззвучной боли.
И тогда сквозь этот хаосе ощущений пробился Голос. Он вырос из-под земли, из-под пола хижин. Голос был колючим, как хвоя, обжигающим, как слёзы, и твёрдым, как старый гранит. В нём не было утешения. В нём была правда. Горькая, окровавленная, страшная. Он называл имена предателей, говорил о смерти, о войне, о крыльях, отрезанных злобными тварями. Он призывал к оружию.
Дарина замерла, её дыхание прервалось. По её лицу пробежала гримаса первобытного ужаса, а затем такой же древней, спящей ярости. Она прошептала одно слово, от которого воздух стал ещё гуще:
– Мит…
Найла не понимала большинства слов, но она чувствовала бурю, что рождалась в каждой сказанной букве. Чувствовала знакомую, тёплую горчинку, что оставалась на её щеках после редких, скупых поцелуев мамы, что пахла дождём и железом. И чувствовала ту же самую, раздвоенную боль, острую и тихую, которая теперь звучала не шёпотом, а громовым раскатом, наполняя мир до краёв. Когда Голос смолк, наступила тишина, но не не прежняя, убаюкивающая Земли друидов. Это была тишина затаившего дыхания зверя. Тишина между ударом молнии и раскатом грома.
