КАРАВАН
Караван
Лампа коптит, но ты её не трогай. Мне нравится этот запах. Так пахло в тот вечер, когда я первый раз вошёл в шатёр.
Сядь, Воробей. Нет, не на сундук, он старше нас обоих и не любит гостей. Вот на табурет. Хорошо.
Дай мне руку. Не эту, левую. Мне просто тяжело дышать, а когда я держусь, легче — значит, я всё ещё верю в опору. Ты бы сейчас сказал, что это значит, что у меня нет сил держать голову. Я это слышал от тебя на прошлой неделе и, представь, слышал.
Ты пришёл сказать, что хочешь продать цирк сыну Лекурба. И что десять лет ждёшь, когда я умру. Не отвечай. Я не глухой, мне просто трудно смотреть в терпеливые лица. Я и сам тянул слишком долго, но не из вредности, а потому что не знал, кому отдать. Это не одно и то же, хотя к делу не относится.
Врач говорит, до весны я не дотяну. Врач говорит это с прошлой весны. Я верю ему примерно так же, как ты мне в двадцать лет. Поэтому договоримся: сегодня ты ничего не решаешь. Сегодня слушаешь. Завтра делай что хочешь — цирк твой. Я не стану вставать из гроба, чтобы тебя отчитывать; мне и при жизни не хватало на это сил.
Ты знал директора. Ты знал человека в сюртуке, которого боятся кассиры и любит полиция. Про того мальчишку я тебе не рассказывал ни разу. Мне было неловко. Мне и сейчас неловко, но у меня больше нет времени на неловкость, а время — это единственное, что нельзя взять в долг.
Видишь часы? Вон там, на столе, рядом со стаканом. Нет, не бери. Ещё нет.
Они не мои. Я знаю это шестьдесят семь лет. Я украл их на ярмарке в Сен-Мор, в день, когда мне исполнилось шестнадцать, или около того, потому что настоящего дня рождения у меня не было: его выбрал писарь в приюте, у которого, кажется, было плохое настроение. Часы были золотые, на цепочке, а карман у хозяина такой глубокий и такой беспечный, что я даже не успел подумать, что делаю.
