Первыми пришли запахи — поначалу привычные: тины, брожения, водных грибов, серы; а за ними и такие, что описать было решительно невозможно. Пахло вроде свежестью, железом, дождем… но и еще чем-то, что никак не поддавалось названию, — и все это одновременно. Хорошо пахло, приятно. Потом ожили руки — забегали, зашарили по чему-то холодному. Сжались кулаками из любопытства — и между дрожащих пальцев полезло мягкое. Мягкое, но совсем не жидкое! Это тоже было приятно.
И очень хорошо было бы вот так и жить дальше — потому что чувствовалось за всем этим нечто правильное и сильное. Но тут уж проснулось и все остальное тело — продрогшее и мокрое до самых костей, — а за ним пробудился и разум.
Дан открыл глаза. Глупо и капризно, как новорожденный, он уставился на свои руки, наполовину утонувшие в темноте. Осторожно надавил — словно ожидая, что темнота вдруг завздыхает, провалится, пойдет мелкой рябью… и поглотит его всего с головой. Но ничего такого не произошло, и только тогда он наконец догадался. Это была земля! Суша. Твердь земная! Не сознавая, что делает, он инстинктивно оттолкнулся от скользкой пахучей грязи, да так отчаянно, что почти встал даже на ноги — но вдруг запутался в них и с плеском повалился спиной прямо в рыжую пену прибрежных волн.
Вода сразу встретила его едким холодным пламенем, вонзилась тысячами ядовитых иголок, скрутила члены в привычной судороге — и только тогда Дан наконец понял, как сильно было изломано и изранено его тело. Издав горлом чудной клокочущий крик, он тут же, на четвереньках, выполз обратно на сушу — да так и замер, зажмурившись в ожидании немедленного и жестокого покарания.
Но ничего не происходило. Даже наоборот — острая боль, волнами мурашек бегавшая по всему телу, начала потихоньку затухать. Подул легкий ветерок, отчего снова стало холодно; неподалеку зашумел старый иссохший очерет. Дан не стал дожидаться, пока его ходившие ходуном руки и ноги окончательно онемеют и разъедутся в стороны, и осторожно опустился на бок, подложивши ладонь под голову. Где-то позади из-за туч выглянула луна, и в ее стальном сиянии теперь можно было разглядеть берег, шедший сначала полого, а сразу затем круто задиравшийся кверху. Тут и там торчали куцые островки очерета, поблескивали выброшенные на берег рыхлые обрывки студня. Чуть поодаль чернели обломки парусной байды, а между ними — изломанные тела его товарищей, лежавшие в совершенно неестественных для людей позах. По меньшей мере для людей живых.
Дан уже видел такое раньше, и не раз. Рыбаки, чудом пережившие бурю, иногда возвращались обратно — скрюченные, какие-то словно бы вжатые сами в себя. Тогда он старался обогнуть их взглядом, поспешно вернуться к работе, оживленно заговорить с товарищем, чтобы не замечать их, — и так делали все остальные. Хуже всего приходилось их родственникам — ведь бывало, что эти несчастные протягивали целую неделю, а то и больше. Забивались в угол, поджавши непослушные ватные руки к животу, и всё глазели. Молча, с каким-то даже снисхождением.
