Глава 1
Лучи раннего солнца просачивались сквозь тонкие занавески и ложились на стену неровными пятнами. Будильник зазвонил в 6:00, прорезав тишину, как ржавый нож — ткань сна. Иван проснулся мгновенно, с тем неприятным чувством в животе, которое бывает, когда падаешь во сне в бездну. Сон о море, прохладном и безразличном, испарился, оставив после себя лишь горькое послевкусие несбыточного.
В комнате стоял тяжёлый, застойный воздух. Лето в этом году не просто пришло — оно навалилось на город, как жирный, вспотевший боров, придавив его к асфальту. Даже распахнутые настежь окна не приносили облегчения; снаружи тянуло пылью, бензиновыми парами и странной липкой тишиной, которая ощущалась почти физически, как вата в ушах.
Иван сел, глядя на пустую стену своей «однушки». Девятый этаж. Панельные джунгли. Из окна открывался вид на выжженную парковку, где асфальт, казалось, плавился под безжалостным утренним солнцем, превращаясь в чёрную патоку. Он сел на кровати, и взгляд его невольно упал на стену. Там, в дешёвой рамке, пылилась фотография. Маленький Ваня, пять лет, в нелепых коротких штанишках, которые кололи кожу, и в жёсткой рубашке, пахнущей казённой прачечной. Он стоит рядом с парой — мужчина в сером пальто, женщина с нервно сжатой сумочкой. На их лицах застыла фальшивая, натянутая улыбка, от которой веяло сквозняком. Единственная фотография с детства.
Иван помнил тот день до последней детали. День, когда его жизнь могла стать другой.
Детдом №4 был местом, где стены, казалось, впитывали отчаяние, как губка. В коридорах всегда пахло хлоркой и вареной капустой — запах, от которого до сих пор скручивало желудок. Воспитательница, Мария Петровна, женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами, выцветшими от равнодушия, всегда носила один и тот же синий халат. Она никогда не называла детей по именам — только «ты» или «эй, ты, ухо востро».
— Улыбайся, — прошептала она тогда, больно дёрнув его за плечо. — Спину ровно. Хочешь, чтобы тебя оставили здесь до восемнадцати?
Ваня не хотел. Он хотел, чтобы его забрали. Он верил, что эти улыбающиеся люди — его шанс. Он даже выучил стишок, за который должна была похвалить «мама». Но потом девочка, нарядная, с бантиком, который казался Ване венцом творения, всё испортила. Мужчина в сером пальто посмотрел на Ваню, потом на девочку, и его глаза, до этого холодные, вдруг ожили.
— Знаешь, — сказал он, обращаясь к женщине, — этот мальчик… в нем что-то есть. Какой-то взгляд… недетский. Мне кажется, он проблемный. Давай возьмем ту девочку. Она такая… легкая.
