Перед похоронами Барклай решил зайти в бывший продуктовый магазин. От того мало что осталось – выпотрошенная бетонная коробка, черные проемы окон, запустение. Барклай не мог пройти мимо.
По всему Усть-Саракташу лежал туман, и казалось, что еще не осела на улицах цементная пыль – прямо как в Первый день. Шептались зеленые пирамидальные клены, листья карагача и тополя дробили слабый свет.
Вывеска накренилась над дверью – кто-то выдрал первую, потерто-красную букву «м», и Барклай все думал, зачем же она понадобилась кому-то. Не дома ведь поставить?.. Ладно бы это была «я», главный девиз цивилизации, или что-нибудь, вроде попсовой «л», как знак любви к миру и человеку, но нет же, нет. Сколько ни жил Барклай, так ничего и не понял ни в жизни, ни в людях.
Из частного сектора слышался монотонный стук топора – люди трудились нескончаемо, заранее готовясь к зиме. Остановишься, и все оборвется. Барклай был из той же работящей породы.
Хоронить собирались Елену. Молчаливая, мелколицая и насупленная, она запомнилась шелухой: двумя куриными яйцами, которые сунула Барклаю в руку, отблагодарив за выправленный забор, и коричнево-седой челкой, закрывающей глаза, когда Елена не разгибалась в огороде.
С ней прощались давно.
С того дня, как Елена принесла из леса младенца.
Глаза в магазине быстро привыкли к пыльной неподвижности. Барклай сделал несколько шагов по осколкам, обогнул вырванную с корнем раму, постоял в тишине. Он и сам не знал, зачем заглядывает сюда, если идет до землянки из материнской квартиры.
Ему порой слышалось в треске и шорохах, мышиной возне или завываниях ветра, как отец прочищает горло. Тогда Барклай сразу уходил из магазина и шел, шел, не думая ни о чем, – он знал, как опасны подобные всполохи, видел, как гаснут соседи, без конца вспоминая прошлую жизнь.
В дни эвакуации, в неразберихе, когда люди прыгали в автобусы почти без вещей, крепко держа за руку детей и оборачиваясь на разрушенные дома, Елена тоже собиралась уезжать. Двое ее дочерей, взрослые, остались в мире спокойном, не огороженном бетонной стеной, колючей проволокой и датчиками-тепловизорами. Прошли недели, прежде чем Елена вновь мелькнула на улице Яблочной.
Барклай не спрашивал, почему она осталась. С ней вообще мало разговаривали: может, от того Елена и пошла в лес и перерезала ножом грибницу-пуповину. Достала чуть теплого, светлого ребенка, сунула за пазуху, принесла в дом.
Соседи в ту же ночь услышали плач и собрались под окнами. Долго толклись у калитки, ворчали от страха. Елена не зажигала свечей, не топила печь. Был май, и ночи в ту пору стояли холодные. Ребенок плакал.
