На тяжелом дубовом столе лежит кипа бумаг, хаотично разбросанных по далеким углам. Все подписаны красивой размашистой подписью, из которой можно разобрать завихряющуюся фамилию – Рыбацкий. На одних огромными буквами красуется слово – Запретить, на других – Отказать, на третьих, которые встречаются совсем не часто – Одобряю. Стол освещен маленькой, не по размеру стола лампой, её тусклого света едва хватает осветить середину, шторы занавешены и мрак распространяется по углам широкого кабинета, скрывая его огромные шкафы с книжными полками, его дорогой диван у стены, обитый зеленым бархатом, на деревянных стенах еле заметны очертания картин, но что на них, разобрать невозможно. Лишь белые цвета немного различимы, мазки неизвестных художников выдают произведения искусства. За столом сидит жилистый, подтянутый мужчина, только седые короткие усы выдают его приблизительный возраст. Он шуршит сквозь тишину листами белоснежной новенькой газеты. Лампа почти не освещает текст, но он все видит и вдумчиво вглядывается в обведенную в рамку фразу на первой странице свежего выпуска.
19 февраля состоится день обнуления нашего всеми любимого и почитаемого господина главного управителя партии - Михаила Ивановича Рыбацкого. Празднования пройдут по всей стране. Ждем всех на центральной площади, где будет производиться трансляция.
Мужчина хмурится и кладет газету на стол. Это он тот самый Михаил Иванович, которому 19 февраля исполнится пятьдесят лет. Это у него состоится день обнуления, великий праздник, который будут транслировать на всю страну. По своей сути – это узаконенное избавление от стариков, прописанное в главном законе страны, некая гуманная эвтаназия. Люди с радостью входят в маленький, металлический аппарат, где с улыбкой на лице засыпают вечным сном в состоянии блаженства, а потом огонь обнуляет их жизнь, переносит через миллион миров в новое, здоровое тело, где они начинают все заново, новое будущее, лучшее, чем здесь и лучшее, чем сейчас. По крайней мере эту чушь внушают по всем каналам для всех, всего этого малообразованного населения. Его задумчивый взгляд обращен куда-то в пустоту, веки опускаются, и он замирает на мгновение, пока за дверью кабинета не начинается возня и не раздается неуверенный стук. Дверь открывается медленно, рисуя на полу маленькую черточку света. За ней невысокий человек, что-то неуверенно мямлит, Рыбацкий не смотрит на него, глаза его закрыты, но мужчина начинает говорить громче, заставляя Михаила Ивановича взглянуть на него.
- Михаил Иванович, - бормочет он, сильнее приоткрывая дверь и протискивая в темноту кабинета свое дрожащее тело. – Можно к вам?
