Я просыпаюсь в синдерельефе. Это уже не память, а ее выжженный негатив. То, что было нами, покрыто слоем серого пепла толщиной в один клик. Ты сидишь напротив — идеальный апологет нового культа, на тебе экзоскелет из матового карбона и вежливого равнодушия. Твои суставы не скрипят при движении. Мои — болят от попыток удержать распадающуюся гравитацию смысла.
— Мы прошли деконструкцию, — говоришь ты голосом банковского чат-бота. — Теперь начнется принудительная реконструкция. Твой старый профиль признан неэффективным.
Я смотрю на свои руки. Они кажутся мне симулякром. Пустой голограммой, которая забыла об оригинале. Внутри этой копии нет ничего, кроме сакр — древнего, животного, почти религиозного укора за то, что я согласился быть скопированным.
На кухне включается телевизор. Там показывают эмерджентность: тысячи дронов вылетают из одного гнезда и рисуют в небе лицо президента. Сложность родилась из простого приказа. Но эта сложность держится только на смежности двух простых систем: батареи и послушания. Удали одно — небо рухнет.
Я пытаюсь сказать тебе это. Что вся ваша новая искренность — просто нонсенс. Абсурд, который делает вид, что он материален. Он существует ровно до того момента, пока мы физически здесь. Пока мы on-site. Стоит нам выйти из комнаты — нажать «отбой», закрыть вкладку, умереть — и этот нонсенс исчезнет, как исчезает сервер после отключения питания. Останется только холодный воздух и запах озона.
Ты поворачиваешь голову. Скрытые под кожей сервоприводы поют тональностью си-минор. — Твой сарказм устарел, — сообщает экзоскелет. — Загрузка обновлений неизбежна. Ложись на кушетку. Будет немного больно, как в детстве, когда падает первый молочный зуб.
Я ложусь. Потолок надомной — тоже синдерельеф. Выжженная штукатурка, под которой проступает старая советская розетка. Где-то там, в бетоне, замурован голос моей настоящей матери. Апологет нажимает кнопку. Экзоскелет мягко фиксирует мои запястья. Деконструкция позвоночника занимает две целых четыре десятых секунды. Реконструкция личности будет длиться вечно. Мой новый симулякр улыбается без единого шва. В его глазах больше нет места для сакр. Только чистый, промытый хлоргексидином интерфейс. А где-то за стеной, в соседней ячейке этого коливинга, другой аппарат тихо генерирует свой собственный локальный нонсенс. Просто потому, что кто-то забыл выключить standby. И мы все связаны одной омерзительной, безупречной смежностью проводов.
