Май 1942 года, деревня подо Ржевом
Андрей проснулся не от обстрела. В последнее время это казалось странным — проснуться и не услышать надрывного воя мин, не вжаться инстинктивно в землю, не нашаривать рядом автомат. Он открыл глаза и увидел тишину.
Она была белой.
Белая пелена тумана лежала в низине, съедая очертания покореженных берез, воронок и брошенной техники. Тишина имела цвет — молочно-белый, вязкий, как парное молоко, которое ему когда-то давно, в прошлой жизни, наливала в глиняную кружку мать.
Он лежал на спине, закутанный в промерзшую шинель, и смотрел на небо. Там, над слоем тумана, уже начинался рассвет — чистый, холодный, вылинявший до акварельной голубизны. Такого неба не бывает на войне. Такое небо бывает только в детстве, когда просыпаешься в своей кровати и слышишь, как за стеной отец точит косу, а в сенях пахнет свежим сеном и коровьим теплом.
Андрей закрыл глаза и вдохнул. Запаха сена не было. Была только прелая сырость, пороховая гарь и тяжелый, сладковатый запах, который он уже научился не замечать. Почти научился.
Рядом зашевелился напарник. Коля Ершов, вчера еще бригадный шутник и балагур, сегодня лежал молча, уставившись в ту же самую белизну. Ему было всего девятнадцать. В прошлой жизни он хотел стать учителем литературы. Сейчас он хотел только одного — дожить до вечера.
— Андрей, — тихо позвал Коля, не поворачивая головы. — А какой у тишины цвет? Ты когда-нибудь думал?
Андрей не ответил сразу. Он думал. За эти полгода на передовой он думал о многом, о чем в мирной жизни и не задумывался.
— Белый, — наконец сказал он. — Как сейчас.
Коля покачал головой.
— Нет. Сейчас она просто пустая. А я помню... Я помню тишину перед грозой, когда воздух становится фиолетовым, тяжелым таким, что ложкой ешь. Или вечером, после сенокоса, когда солнце уже село, а земля еще теплая, и тишина там... золотая, как в церкви. Слышишь — золотая.
Андрей промолчал. Он тоже помнил. Помнил утреннюю тишину над рекой — синюю, звонкую. Помнил тишину зимнего леса — хрустальную, с хрустом снега под валенками. Помнил тишину в доме, когда все свои и можно никуда не спешить.
Где-то далеко, за туманом, глухо ударила пушка. Белая тишина раскололась, рассыпалась на осколки. Начинался новый день. Обычный день войны, где тишина — лишь короткая передышка между боями.
— Вставай, — сказал Андрей, поднимаясь. — Пора.
Туман медленно рассеивался, обнажая настоящий цвет этого места: черный цвет сгоревшей земли, ржавый цвет искореженного металла, бурый цвет — цвет того, что еще вчера было людьми.
