Енот: — А он, значит, такой: «А-а-а!» — Руками машет и говорит: «Т… т… т…»
Обезьяна, сидевшая возле ананасового куста, кидает ананас в спину енота.
Енот (возмущённый, оборачивается): — Ты чего?
Обезьяна: — Я думала, ты подавился. Хотела помочь.
Енот: — Чем я, по-твоему, мог подавиться? Это ты только и делаешь, что набиваешь брюхо с утра до вечера.
Обезьяна: — А чего тогда «т… т… т…»?
Енот: — Откуда я знаю. Так он сказал. А я передаю слово в слово.
— Стоп! — раздалось в наушниках у Давыда.
Это скомандовал Ломтев, наблюдавший за записью из контрольной.
— Что? — удивился Давыд. — Опять рассинхрон?
— А сам не видишь?
— Нет.
— Всё, ребятки, — уже спокойно продолжил Ломтев. — Давайте на сегодня закончим. Продолжим завтра.
По тон-комнате пронёсся коллективный вздох, похожий на шум прибоя. Леночка — голосом обезьянки, роль которой дублировала минуту назад, — воскликнула:
— Уря!
Павел, отвечавший за броненосца, молча нахмурился и неодобрительно посмотрел на Лену.
Давыд не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, закончив работу на час раньше положенного, он мог прийти ещё до обеда домой и заняться озвучкой своего собственного проекта. Но с другой — в последнее время он стал чувствовать себя возле микрофона чересчур некомфортно. Что-то мешало в горле, отвлекало от картинки, с которой нужно было синхронизировать голос. Странная слабость во всём теле к вечеру переходила в ломоту и головные боли. Не успевал покупать анальгин. Это продолжалось уже месяц.
Сколько раз мама говорила ему: «Сходил бы ты, сынок, к лору». И он понимал, что надо. Но больницы и врачи вызывали в нём неприятные чувства, с самого детства, без особой на то причины.
Совсем другое дело, это ломтевское «стоп», звучавшее по пять-шесть раз за сеанс. От него по спине Давыда начинали ползать мурашки. И это он вполне мог себе объяснить. Казалось бы, обычная команда в работе дублёра. Но для Давыда Бакина в ней таилось нечто большее — нечто из прошлого, которое однажды перечеркнуло его мечту стать настоящим актёром.
Сколько ему тогда было? Наверное, семь лет. Во втором классе он репетировал роль Пьеро в школьном спектакле — и у него это отлично получалось. До тех пор, пока Славик Пухов не стянул с него штаны прямо посередине репетиции. Второгоднику Пухову, конечно, влетело от директрисы, но Доде, как называли Давыда одноклассники, легче не стало. Потому что в первом ряду актового зала сидела девочка, в которую он был влюблён, — Света Липина. В принципе, для одной её он и играл роль, вкладывая в печальный образ героя всю детскую душу. Он видел её восхищённый взгляд. Если уж не мог растопить её сердце своей неказистой внешностью, то уж перед талантом она не смогла бы рано или поздно устоять. Это он знал точно. И надо же было случиться такому облому.
