(– Он не пал в бою. Он пал в доверии.)
Воздух над плахой дрожал – не от жары, а от ожидания.
Над городом Хэйгэн-но-Мияко висела тишина, плотная, как пепел после пожара. Небо – серое, без единого намёка на солнце, будто само Небо отвернулось. Никаких птиц. Ни единого крика торговца, ни шелеста шёлка, ни детского плача. Только тяжёлое дыхание тысячи зрителей, собравшихся у холма Судьбы – места, где клан Асахи вершил правосудие не мечом закона, а лезвием унижения.
Там, на возвышении из чёрного базальта, выструганного под точную копию алтаря древнего храма Хатима, стояла плаха. Не деревянная – нет, это было осквернение священного: плита из мрамора, вывезенного с развалин старого храма предков, с выбитым по центру запечатывающим символом – перевёрнутая печать клана Асахи, вписанная в круг само пожирания. Кто-то втайне полил её солью три ночи подряд. Кто-то знал, что сегодня здесь умрёт не преступник. Здесь умрёт жертва.
На коленях перед плитой – Кагэцу.
Его не связывали. Не нужно.
Он – бывший Первый Страж клана Асахи, хранитель Внутренних Врат, учитель дзэн-воинов, защитник Северных границ от Ёкай-Кланов – сам пришёл сюда в полном облачении. Не в доспехах. В чёрном кимоно без герба, подпоясанном белым шёлковым поясом – цветом траура по себе. На голове – ни платка, ни повязки. Только седые пряди, выбившиеся из строгого узла, падали на лоб, словно последние струйки дыма с гаснущего костра. Его руки – спокойно сложены на коленях. Спина – прямая, будто выточена из кедра. Лицо – без выражения. Ни гнева. Ни страха. Только глубокая, почти геологическая усталость.
Он не смотрел на толпу. Не искал глазами тех, кто предал. Не искал её – дочь, Аяме, которую увезли прочь ещё три дня назад, когда его бросили в подземелье «Тени». Он смотрел вперёд – на горизонт, за которым когда-то, десять лет назад, вместе с ней собирал цветы цикламена под луной, рассказывая, как луна – не богиня, а отражение души мира, и как даже самая тёмная ночь оставляет след на воде.
– Кагэцу из рода Хадзимэ… – голос верховного судьи, старого Даймё Сионодзи, прозвучал, как скрежет камня по кости. – Ты обвиняешься в государственной измене, в предательстве воли клана, в сговоре с демоническими силами Сумеречного Предела и в убийстве двух высших советников. Признаёшь ли ты вину?
Тишина.
Но не пустая. В ней – гул. Тысячи сердец, бьющихся в такт одному ритму: виновен, виновен, виновен.
Кагэцу медленно поднял голову.
Его глаза – тёмные, почти чёрные, с лёгким янтарным ореолом у зрачка – не горели. Они впитывали. Впитывали страх стражников, стоящих на расстоянии трёх шагов, будто боясь, что его дыхание заразит. Впитывали лицемерное сожаление старших самураев, опустивших взгляды в землю. Впитывали торжество Рё – его бывшего ученика, стоящего у правой руки Даймё, с новым гербом Асахи на плече и холодной улыбкой на губах.
