Ноябрь в этом году выдался гнилой.
Дорога от Москвы до Переяславля заняла восемь дней вместо обычных пяти – лошади вязли в раскисшей глине по бабки, а на ночевках приходилось выставлять двойные караулы. Не из-за разбойников, лихие люди в этих краях перевелись еще лет тридцать назад, когда в лесу начало твориться неладное. Из-за другого.
Того, что выло по ночам за оврагами.
К вечеру восьмого дня туман сгустился настолько, что даже чутье перестало помогать. Конь под седоком всхрапывал, косил налитым кровью глазом, но шел. Ибо другого пути не считай и не было – сзади только лес, спереди город. Город по крайней мере обещал сухую конюшню.
– Эй, на воротах! – крикнул возница, правивший телегой рядом.
Возница был местный, нанявший молчаливого мечника на последнем Яме за мелкую монету. Звали его Тишка, и всю дорогу он молчал, только крестился мелко, когда из тумана доносился шорох. Сейчас он кричал так, будто от этого крика зависела его жизнь.
– Эй! Свои! Отворяй!
Ворота Чернограда показались из тумана не сразу – сначала выплыли бревенчатые стены, мокрые, склизкие, поросшие каким-то лишайником. Потом – створки, обитые почерневшим железом. Потом – смотровая щель, в которой тускло блеснул глаз.
– Кто такие? – голос из-за ворот сиплый, простуженный.
– Торговые люди! – врал Тишка бойко, но седок на коне услышал, как дрожит его голос. – С товаром! Пусти, Христа ради, ночь на дворе!
– Один?
– Двое нас. Я и… и охранник.
Пауза за воротами затянулась. Потом лязгнул засов, и правая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить всадника и телегу.
– Заезжайте. Да поживей.
Они въехали.
Переяславль встретил их запахом прелой соломы и дыма.
Улица, ведущая от ворот, уходила вниз, к реке, но в тумане не видно было ни реки, ни противоположного края. Только ближайшие избы в два-три венца, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырем. Ни огонька, ни собачьего бреха.
– Куда теперь? – спросил седок.
Тишка обернулся. В сумерках его лицо казалось белым пятном.
– Так ты ж сам говорил – к воеводе тебе. А воеводский двор… – он замялся. – Ты, это… может, заночуешь где, а завтра с утра?
– Говори.
– Да говорю – воеводский двор на том конце, у детинца. Через весь город топать. А ночь нынче…
Тишка не договорил, в этот момент из переулка справа донесся звук.
Сначала показалось, что ветер – слишком тихо, слишком неразборчиво. Но ветер не умеет шаркать. И ветер не дышит так – с присвистом, с бульканьем, будто у дышащего полный рот воды.
Конь под седоком взвился на дыбы.
– Тпру! – он натянул поводья, заставляя животное опуститься на все четыре. Рука легла на рукоять меча – сначала на тот, что висел у пояса. Он тут же убрал ее и нащупал другой, под плащом. Сам не заметил, как ошибся. Черный клинок, точеный из неведомого металла, отозвался на прикосновение теплом.
