Десять веков назад
Владыка Черноморья ступил под своды святилища, и окно, сквозь которое сочилась робкая надежда, неумолимо сузилось, грозя захлопнуться навсегда. Тот, кто стоял сейчас перед своим величайшим творением, был для этого мира одновременно и воплощенным кошмаром, и несбыточной, мучительной мечтой. Десять веков назад из Черноморья сбежал Кощей — единственный, кто хранил тайны, способные пошатнуть основы мироздания. Но сейчас Владыку заботило иное.
В центре святилища, посреди бассейна, наполненного жемчужным, опалесцирующим сиянием, возвышалось Сердце Мироздания — древний дуб. Это было величественное древо, чья крона терялась где-то в немыслимой вышине, растворяясь в мерцающей дымке. Он был прекрасен, но это была пугающая красота застывшего, безмолвного божества. Его ствол — белесый, словно выточенный из самого чистого лунного камня, — уходил корнями в гущу светящейся жидкости, а ветви, изящные и тонкие, напоминали застывшие в мольбе руки. На них не было листьев, лишь полупрозрачные, призрачные цветы, чьи лепестки слабо пульсировали, словно тысячи бьющихся сердец.
Но эту неземную, хрупкую грацию безжалостно душил металл. Ствол и изящные ветви лунного древа были намертво опоясаны тяжелыми золотыми цепями. Эти оковы не служили украшением — они сковывали саму реальность, удерживая Скверну и первозданный Хаос от поглощения трех миров.
Свет, пульсирующий в цветах Сердца Мироздания, отбрасывал длинные, резкие тени на лицо Владыки. Его строгие, благородные черты всё ещё хранили память о тех временах, когда он был рыцарем в сияющих доспехах, а не ледяной тенью, истощенной бесконечной, безмолвной войной. Виноват ли он? Или виноваты те, кого он обрек на вечное заточение в сталь этих оков? Это давно не имело значения.
Доспехи — асимметричные, похожие на осколки разбитого черного зеркала, — покрывали его плечи. Темная ткань рубахи была распахнута на груди, обнажая старые шрамы, не заживавшие столетиями. В этих чертогах никто не посмел бы бросить ему вызов. Никто не осмелился бы обнажить клинок перед тем, кто собственной волей держит миры на краю бездны.
Владыка медленно откинул капюшон. В его глазах — глубоких, бездонно-синих, словно ледяная океанская пучина, в которой отражался свет заходящего солнца, — не было ничего, кроме холодного презрения и едва уловимой, царапающей тревоги. В этой темной лазури таилась непостижимая, древняя мощь, способная заморозить саму вечность, и тот самый обжигающий холод, перед которым трепетали три мира. Он смотрел на свой шедевр. На свою идеальную тюрьму.
