Лиар услышал её в ту ночь, когда звёзды были слишком тихими. Настолько тихими, что само мироздание казалось затаившим дыхание хищником, замершим перед прыжком в небытие.
Он сидел в наблюдательном куполе старой станции «Эхо-7». Кварцевое стекло, отделявшее его от бездны, потемнело и покрылось сетью микротрещин, похожих на морщины древнего бога. Старые приборы в рубке работали скорее на упрямстве и привычке, чем на энергии реакторов; они тихо попискивали, словно во сне разговаривали сами с собой.
Станция медленно дрейфовала у края Мёртвой Системы — там, где центральное солнце погасло тысячи лет назад, превратившись в холодный уголёк, но планеты, скованные вечной мерзлотой, всё ещё продолжали свой бессмысленный бег по орбитам, словно не в силах осознать, что их поводырь мёртв.
Такие места обычно звучат глухо. Как заброшенный собор. Как сердце, которое только что остановилось, и кровь в сосудах ещё хранит память о толчке, которого больше не будет.
Лиар привык к этой тишине. Он ценил её за честность. В ней не было фальши обитаемых миров с их радиошумом, пропагандой и суетой. Тишина Мёртвой Системы была чистым холстом.
Но в ту ночь в этом вакууме возникла Нота.
Сначала она была почти призрачной. Не звук, который воспринимает ухо, а скорее физическое напряжение самой ткани пространства-времени. Будто невидимая рука коснулась туго натянутой струны, пронизывающей реальность. Мир на мгновение попытался вспомнить, кем он был до начала времён.
Лиар замер. Он перестал дышать, боясь, что шорох его собственного лёгкого разрушит этот хрупкий кристалл звука. Он закрыл глаза. Звёздную музыку нельзя слушать взглядом — свет слишком коварен, он отвлекает яркостью от сути.
