Эта книга родилась мертвой.
Она родилась в конце 2022 года, в тесной комнате, пахнущей пылью, дешёвым кофе и отчаянием. Она была моей первой. Робкой, косноязычной попыткой выговорить боль, для которой у меня тогда не было не то что слов – даже алфавита. Я лепил её из глины своего смятения, и она получалась кривой, неуклюжей, с дырами вместо смыслов.
Она провалилась. Совершенно. Текст был как припадок – слюнявый, пафосный, истеричный. Он бился в судорогах там, где нужно было молчать. Объяснял то, что нужно было просто показать тихим взглядом. Мой Антон был не живым человеком, а манекеном, на который я навесил все свои тогдашние, тридцатилетние подростковые комлексы и сырые, невыношенные мысли. Это был не роман. Это был протяжный, невнятный вопль в подушку. Вопль, в котором путались буквы, сбегали строчки, и целые абзацы жили своей жизнью, потому что дислексия и отчаяние – плохие соавторы. Я вымучивал каждую фразу, а она выходила уродливой. Я видел в голове целые миры – тихие, сложные, оттенённые – а на бумагу ложилась плоская, крикливая картинка.
Я её похоронил. С чувством стыда и облегчения. Задвинул файл в самую глубь папки «Позор. Не открывать». И побежал. От этого текста. От этого своего немощного, косноязычного прошлого. Стал учиться. Писать другие вещи. Ошибаться уже по-новому. Слушать ритм чужих и своих удачных фраз. Прошёл через публикации 2025-го, которые кто-то даже назвал «зрелыми». Приобрёл навык. Ремесло. Технику, которая стала костылём для моего прыгающего, сбивающегося внимания.
Но.
Рана, из которой вытек тот первый, мертворождённый, корявый текст – не зажила. Она тихо ныла. Особенно по ночам. Потому что я не разобрал завал. Не откопал тот уродливый, искренний труп первой попытки и не предал его земле по всем правилам. Я просто стыдливо убежал с места преступления, присыпав его песком чужих похвал за другие работы.
И всё это время, где-то на задворках сознания, жил тот самый первый образ. Чёткий, ясный, холодный. Не тот, что получился на бумаге, а тот, что был у меня внутри тогда, в 2022-м. Образ человека в окопе, который рисует птицу. Не как метафору. Как единственный способ не сойти с ума. Этот образ был идеальным. А я его предал. Своим неумением. Своей спешкой. Своим страхом перед собственным корявым почерком мысли.
Я считал должным вернуться.
Не чтобы исправить. Чтобы отпеть. Чтобы сделать наконец ту книгу, которую видел тогда. Ту, что крутилась в голове кинематографичными, беззвучными сценами, пока пальцы беспомощно тыкались в клавиши, рождая не те слова, путая «где» и «через», теряя нить. Сделать её такой, какой она должна была быть. Не с точки зрения грамматики (с ней у нас, у меня и моего восприятия текста, свои, особые отношения), а с точки зрения правды. Тишины. Чистоты взгляда.
