Закон, который никто не помнил
В мире, который мы безвозвратно потеряли, кодексы лопались от параграфов. Уголовный, налоговый, неумолимый закон всемирного тяготения и желчный закон подлости — мы чтили их все. Но среди них таился ещё один, самый древний и неочевидный. О нём не кричали на юридических факультетах, его не вносили в поправки к конституции. Это был суровый закон о равнодушии:
«Каждое твоё безразличие становится кирпичом в невидимой стене, которая однажды рухнет и похоронит тебя под собой».
Мы жили, высокомерно не веря в метафоры. Мы копили эти кирпичи десятилетиями, пока в один страшный день горизонт не дрогнул и стена не пошла трещинами.
Глава первая. Исчезновение цвета
Апокалипсис не оглушил нас грохотом ядерных бомб. Он пришёл на цыпочках, в пустые колыбели. Сначала детские голоса стали редкостью, а через год рождаемость просто испарилась, оставив после себя стерильную тишину. Врачи зарылись в анализы, политики жонглировали субсидиями, а учёные топили реальность в многостраничных отчетах. Но никто из них так и не решился заглянуть в бездну вопроса: почему жизнь решила нас покинуть?
А следом за детьми ушёл цвет.
Это случилось не в один миг, но бесповоротно. Небо превратилось в тяжёлое свинцовое полотно, трава обернулась пеплом, а лица близких стали бледными и плоскими, словно старые газетные вырезки. Художники в исступлении ломали кисти — масло на холстах ложилось мертвенной сепией, обрекая искусство на вечную графику. Те из фотографов, кто не мыслил кадра без игры оттенков, выбрасывали свои камеры в сточные канавы. Остались лишь те, кто и раньше видел мир в чёрно-белой правде.
Дети — те немногие, что ещё оставались — рисовали на сером асфальте солнце. Но из-под их мелков выходил лишь призрачный белый круг с белыми, холодными лучами.
— Обычный оптический обман, дефект атмосферы, — вещал из телевизора министр здравоохранения, сам похожий на восковую фигуру.
— Божья кара, — гремел священник в гулком, пустом храме.
— Мы слишком долго принимали красоту как должное, — шептала мама, глядя в окно на бесцветный сад. — Мы перестали замечать живое, и мир просто вернул нам наше истинное зрение, отразив нашу собственную серость.
Мама ушла через неделю. Не от вируса или старости — её убила тишина. Она просто легла в постель и отказалась возвращаться в этот выцветший мир. Врач сухо констатировал остановку сердца. Я же знал: её сердце просто не выдержало немоты пространства, где больше не было места лазури и изумруду.
Меня зовут Алексей. Мне двадцать два года. Я музыкант, пианист, и, возможно, я последний человек на этой остывающей планете, который ещё помнит, как пахнет фиолетовый и как звучит глубокий, живой синий.
