Вечерняя хмарь тяжким, недвижным покровом легла на болота. Воздух загустел, обратившись в смрадную пелену, пропитанную духом гнилой осоки и холодным камнем промёрзшей земли. В деревне Чаща последние отблески умирающего солнца цеплялись за острия крыш, бессильно стекая по мутным оконцам, выхватывая из сгущающейся тьмы лишь резные лики деревянных охлупней.
Ярина переступила порог хлева, сжимая в руках ароматный подойник. Дрожь пробежала по её телу, но, похоже, то был далеко не озноб от вечерней прохлады. Тишина навалилась снаружи. Поглотила все привычные звуки: шелест ветра, скрип колодезного журавля и даже лай собак. Мир замер, словно само болото за околицей выпило из него жизнь. Ярина была не из пугливых, но сейчас её пальцы, перепачканные молочной пеной, мелко тряслись, и девушка совсем не могла это остановить. Ей казалось, что кто-то невидимый стоит за её спиной и дышит в затылок. В углу хлева тревожно вздохнула корова Зорька, и Ярина, окончательно перепугавшись, побежала в дом.
Она внесла ведро в сени. Из горницы доносился ровный, чистый голос Милавы. Сестра, сидя у печи, разбирала по складам строки «Жития». Милава была не от мира сего. С самого детства, когда другие дети играли в горелки и лапту, девчонка могла часами сидеть на завалинке, глядя на облака, и тихо напевать мелодию. Её пальцы, тонкие и бледные, выводили в воздухе узоры, а волосы, светлее льна, казалось, впитывали в себя любой слабый свет, даже в сумерках. Говорили, бабка наша, по материнской линии, тоже была такой — «блаженной», и ушла в болото тридцать лет назад, что никто до сих пор не знал, то ли сгинула, то ли ушла жить к «ним», к тем, кого нельзя называть вслух. Отец, Гридя, сидел в углу, размеренно водя бруском по лезвию топора. Сухой, отрывистый лязг металла о камень сейчас был единственным звуком в доме, способным нарушить мёртвую тишину. Ярина поставила молоко на стол, встретившись взглядом с матерью, молча перебиравшей лук для завтрашних щей. Едва успев опустить подойник, пальцы Ярины вздрогнули от неожиданности. Колокол, прозвучавший в вечерней тишине, разорвал её своим тревожным звоном. Удар. Ещё один. Третий. Частые, тревожные звуки набатом прокатились над деревней, возвещая далеко не о празднике. Сердце Ярины подскочило к горлу. И без того не отпускающее предчувствие плохого заставляло мысли сбиваться в запутанный клубок. Совсем как пряжа, с которой частенько любил поиграть местный деревенский кот Рыжик. Рука отца замерла. Тот медленно поднял голову, отложил брусок и тяжело встал, на ходу натягивая кожух. Ярина бросилась за ним, судорожно завязывая под горлом узел платка. Милава испуганно вскинула глаза от книги, но мать властным жестом приказала ей оставаться на месте.
