Глава 1. Шестнадцатая осень
В ту ночь Громогрив заплакал потому, что не смог вспомнить голос жены.
Слова он помнил. Как Ильма велела закрыть окно, как звала его ужинать, как однажды, рассердившись, сказала: «С тобой нельзя разговаривать, пока ты король». Она могла произнести это и уйти, не дожидаясь разрешения. Он помнил даже свой ответ — злую, ненужную фразу. За неё-то память и держалась с ненавистной точностью. Но самого голоса не было. Громогрив повторял её слова, менял интонацию, делал паузу перед последним словом и всякий раз слышал себя, только тише.
Он сидел на краю кровати в комнате под лестницей. Ему было пятьдесят семь. Дощечка с портретом лежала на коленях; за годы плена её углы округлились, краска на одном плече стёрлась от пальцев. Молодой мужчина с тёмными волосами смотрел куда-то за край дощечки, чуть приподняв подбородок. Ильма заказала этот портрет перед первым северным походом, а на обороте написала: «Вернись до снега».
В тот раз он вернулся.
Громогрив придерживал дощечку за нижний край. На ладони белела толстая мозоль от ведёрной дужки; возле ногтя темнела трещина, которую никак не удавалось отмыть. Он провёл большим пальцем по нарисованному плечу и остановился, заметив, что опять стирает краску.
Сходство сохранилось в линии носа, в тяжёлых веках. Он знал это по маленькому кухонному зеркалу, в которое изредка смотрелся, прежде чем идти к королю. Щёки опали, и нос казался резче; у рта залегли складки, спускавшиеся к подбородку. Седина уже уходила от висков к затылку. Порой она казалась в мутном стекле светом из окна, и он невольно поворачивал голову, проверяя. Глаза узнавал сразу, но смотрели они теперь как-то исподлобья: даже возле зеркала он прислушивался, не зовут ли из коридора. Подбородок поднимал с усилием. На портрете мужчина держал голову так, словно ему и в голову не приходило, что её можно опустить.
Громогрив перевернул дощечку. Захотелось выйти во двор, постоять с непокрытой головой, пока холод не проймёт до кожи. Нужно было позвать караульного, объяснить, для чего ему это, дождаться ответа. Он остался на кровати, прикрыв ладонью надпись.
Наверху хлопнула дверь. Громогрив перестал плакать.
Плечи напряглись, ладони упёрлись в край кровати. В коридоре прошли двое, разговаривая. Один задержался у лестницы, переспросил что-то и засмеялся. Смех удалился. Только тогда Громогрив вытер щёки.
Лумика он узнавал даже сквозь сон. Теперь король ходил спокойнее и тяжелее, чем мальчик, которому пятнадцать лет назад вынесли на подушке северную корону. Но перед предпоследней ступенью по-прежнему замедлялся. Там когда-то качнулась доска. Доску давно заменили.
