Данное произведение является художественной литературой. Все совпадения с реальными именами людей и названиями организаций являются случайными.
Пролог
Дождь на кладбище всегда кажется дешевым спецэффектом, но в этот вторник он был настоящим. Холодным, мелким, проникающим под воротник пальто, которое Виктор Андреевич не менял уже лет пять. Он стоял чуть в стороне от траурной процессии, опираясь на трость – не столько из-за хромоты, сколько чтобы скрыть предательскую дрожь в левой руке. Паркинсон не спрашивает звания, он просто приходит и берет свое. Как и смерть.
В гробу лежал не просто профессор Игнатьев. Там лежала надежда.
Виктор смотрел на лица собравшихся. Коллеги, прячущие глаза. Аспиранты, в которых страх перевешивал скорбь. И двое в штатском, стоящие у ворот с тем особым выражением скучающего внимания, которое генерал узнал бы и в полной темноте. Они пришли убедиться, что «дело закрыто» в самом буквальном смысле.
– Сердце не выдержало, – прошептала женщина в черном платке, стоящая рядом. – Такая травля в газетах… Зачем они так с ним? Он же просто хотел лечить людей.
Виктор промолчал. Он знал, что сердце Игнатьева было крепче, чем у космонавта. Не выдержала репутация. Три месяца назад лабораторию профессора, занимавшуюся сенолитиками – препаратами, очищающими организм от старых клеток, – объявили «деструктивным культом». Сначала статья на третьесортном сайте. Потом эфир на федеральном канале, где эксперт с бегающими глазами и всклокоченной бородой кричал о «биохакерах-сатанистах». Потом обыски. Изъятие серверов. И, наконец, инфаркт.
Генерал сунул здоровую руку в карман и нащупал флешку. Игнатьев успел передать её за два дня до смерти. «Витя, это не просто конкуренция фармкомпаний. Это идеология. Они не хотят, чтобы мы жили долго. Они считают это грехом».
Тогда Виктор отмахнулся. Старик бредит, думал он. Но вчера он открыл первый файл.
Он вспомнил тот вечер в кабинете Игнатьева. Профессор, обычно спокойный, мерил шагами комнату, заваленную бумагами.
– Ты не понимаешь, – говорил он, размахивая распечаткой с логотипом РАЦИРС. – Они действуют по методичке. Сначала маргинализация. Потом дегуманизация. Они называют нас сектой, чтобы лишить гражданских прав. Это технология, Витя. Технология убийства будущего.
Теперь, глядя, как комья мокрой глины ударяются о крышку гроба, Виктор Андреевич почувствовал, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Та самая, что помогала ему выживать в девяностые и планировать операции в нулевые.
Он перевел взгляд на двух типов у ворот. Один из них достал телефон и что-то быстро напечатал. Виктор знал, кому они докладывают. Не полиции. И даже не на Лубянку. Нити вели в неприметный офис в Москве, где сидели люди, присвоившие себе право решать, во что верить и сколько жить.
