Тик-так, Анри, тик-так!Солнечное утро большого праздника – Фэт Насьональ. Не слышно ни фабричных гудков, ни грохота нагруженных телег, и трамвайный звонок донёсся только раз и откуда-то издали. Новые кухонные часы тикают особенно громко.
На столе, на белоснежной скатерти – только что открытая банка конфитюра. Пахнет вишней, но не простой, а из большого магазина! Ты не удерживаешься и проводишь пальцем по золочёному тиснению на этикетке.
– Сиди смирно, – одёргивает мама. – Не уляпайся, – протягивает она не привычный серый ломоть, а половинку сдобной, пахнущей настоящим маслом булки с комковатой бордовой дорожкой.
– Я буду очень-очень аккуратно!
Ты жуёшь (это так непривычно, когда вишня без косточек!), а мама проглатывает свои полбулки почти не жуя и залпом выпивает закрашенный молоком кофе. Теперь по её пустой кофейной чашке, легонько позвякивая, сама собою кружит длинная серебристая ложечка. Мама закрывает конфитюр, туго приматывая пергаментную бумагу тонкой ворсистой бечёвкой, оправляет скатерть, стряхивая с неё какие-то невидимые пылинки – а ложечка звенит всё сильнее, кружит всё быстрее. Наконец она вылетает из чашки и щёлкает тебя прямо в лоб!
– Мама, за что?! – растираешь ты липкий след. Не так и больно, как обидно! Ложка снова в чашке, но она не успокоилась, не «уснула». Она стоит вертикально, как вытянувшийся в струнку, ждущий нового приказа солдатик.
– Посмотри на часы.
– Но ведь нам никуда не надо! Вы сами сказали!
– Я сказала – смотри – на часы.
Тебе только шесть, ты не понимаешь по часам, хотя и знаешь цифры аж до десяти. На часах цифры совсем другие. На календаре они понятные. Те, что большие, в середине, ты вспомнил бы даже спросонок: 1, 9, снова 1, а потом 3! А на циферблат как будто насыпали тонких веточек. Но если мама сказала, что надо смотреть, придётся смотреть. Она говорит это так… она почти шипит, и ты упираешься глазами в ничего не значащие, живущие своей механической жизнью стрелки, в скрещенные «веточки».
Часы висят над дверным проёмом – тёмные, лакированные, с выпуклым стеклом и гладеньким латунным блином маятника. Они слегка дрожат, а мама дышит с напряжённым тихим сопением, словно бы само дыхание даётся ей нелегко. Ты знаешь, что это значит: ещё немного, и в твою голову может полететь уже не маленькая серебристая ложечка, а большущие дубовые часы.
– Но мы же никуда не спешим, – снова оправдываешься ты.
Мама сопит сильнее. Она сидит, неестественно выпрямив спину и глядя ровно перед собой.
Всё это не сулит ничего хорошего. Поглядывая на неё, но стараясь показать, что следишь только лишь за стрелками, ты жуёшь всё быстрее и быстрее. Быстро, быстро, быстро запиваешь молоком. Ещё быстрее, и ещё… Ты давишься – и это настоящий фейерверк! Белоснежная скатерть… Ох, о белоснежности можно забыть. Всё в ярко-красных пятнах и разводах, в оплывших комках и бордовых ошмётках. Теперь это ничем не лучше фартука мсье Буше – того самого Буше, который курит на пороге лавки и спрашивает, когда ты пробегаешь мимо – «Ну что, сорванец, сегодня берём лучшую вырезку?».
