Май 1977 года выдался в Москве на редкость тёплым — таким, когда сирень распускалась прямо на глазах, заполняя дворы густым, приторным ароматом, смешанным с запахом пыли и бензина. Дмитрий Соколов стоял у окна своего кабинета в НИИ «Геофизика» и смотрел, как во дворе играют дети, как женщины выбивают ковры, как мужчина в майке чинит велосипед. Всё это было обыденным, привычным, почти родным — и в то же время чужим, как декорация к фильму, в котором он оказался главным героем.
За два с лишним года он прижился в этом городе, сросся с этим временем, врос в эту жизнь. Но привычка не убирала тоску — она лишь притупляла её, как старый нож, которым уже не режешь, но который всё ещё помнишь. Он часто ловил себя на том, что автоматически ищет в кармане смартфон, чтобы проверить время или новости, и каждый раз натыкался на пустоту. Телефонов-автоматов на улицах было достаточно, но они требовали монет и терпения, а интернета не существовало в принципе. Иногда он ловил себя на мысли, что за эти годы так и не привык к тишине — к той густой, вязкой тишине, которая наступала вечером, когда не было ни уведомлений, ни сообщений, ни бесконечного шума информационного потока.
За спиной раздался стук в дверь — три коротких, два длинных, условный сигнал, который они с Серёжей придумали ещё во время первой проверки. Серёжа Королёв просунул голову в щель, улыбнулся. За прошедший год он раздался в плечах, стал увереннее, но в глазах всё ещё читалась та же настороженность, что и в день их первой встречи. Он носил те же очки в металлической оправе, тот же вечно мятый пиджак, но теперь у него была новая причёска — аккуратная, с пробором, как у партийных работников. Дмитрий заметил это и усмехнулся про себя: Серёжа явно старался выглядеть солиднее.
— Дима, тебя Мартынов вызывает. Говорит, срочно.
— Что-то случилось? — Дмитрий отложил папку с расчётами, которые перепроверял уже третий раз.
— Не знаю. Но вид у него был серьёзный. Даже бледный какой-то.
Дмитрий кивнул, поправил галстук, который так и не научился завязывать идеально — всегда чуть криво, как у человека, привыкшего к джинсам и футболкам. Он прошёл по длинному коридору, где пахло озоном и машинным маслом, исходившими от старых вычислительных машин. На стенах висели портреты Ленина и Брежнева, социалистические обязательства, доска почёта с фотографиями ударников. Всё это уже стало привычным, почти родным — он знал, где висит каждый плакат, где скрипит половица, где лучше не останавливаться, чтобы не привлекать внимания дежурного вахтёра.
