Я не стал складывать в сумку чернила и бумагу. Они мне больше не пригодятся. От этой мысли заныли мышцы и кулаки сжались так, что побелели костяшки.
Сидя на скамейке в парке, я старался прийти в себя, но получалось плохо. Расколотое молнией дерево чуть в стороне словно намекало, в каком я сейчас состоянии. Прохладный ветерок остужал голову, но сердце всё равно щемило от несправедливости. Хотелось выйти на Арену и отмутузить кого-то до кровавых соплей.
Только вот пропуск на Арену я не получил и вряд ли получу когда-нибудь. Представители МагКомНадзора уже едут, а после их заключения мне запретят использовать магию и писать истории.
Я сжал в кулаках сумку и в очередной раз удивился тому, какая она лёгкая и мягкая. А всё потому, что книгу у меня тоже конфисковали. Вместе с будущим.
До сих пор перед глазами стоял кабинет директора. Едва заметно довольный голос Аристарха Петровича перечисляет мои прегрешения, обещает кары, а затем вместо него заканчивает Станиславский:
— Я уже вызвал представителей органов, они проведут проверку.
— Но, директор, зачем нам посторонние... — попытался переубедить его преподаватель, однако директор лишь взглянул на него, чем заставил замолчать.
— Михаил, идите отдыхать. Утро вечера мудренее, даже если до него осталось три часа.
Я не помнил, как дошёл до комнаты, но тут же завалился спать прямо в одежде. Ни сил, ни желания раздеваться у меня не было — наводить порядок в тринадцатой комнате теперь будет кто-то другой.
Бегемота мне разрешили взять с собой, несмотря на оставленную на столе директора книгу. Кот продолжал спать, иногда постанывая во сне. Слёзы из глаз после ослепления идти перестали, но он всё равно выглядел несчастным.
Теперь мне оставалось только сидеть и ждать, когда приедут проверяющие, чтобы принять окончательное решение по моей судьбе. Напряжение сдавило виски, и не удержавшись, я взял простой карандаш, тонкую тетрадь в клеточку и сел на скамейку писать.
Строчки ложились криво, скамейка была старой и неровной, поэтому стержень подпрыгивал на неровностях, делая линию то толще, то тоньше. Вслед за линиями скакали мои мысли, стараясь собраться в подобие истории или хотя бы очерка, чтобы не свести хозяина, то есть уважаемого меня, с ума.
Я прописывал события прошлого вечера, стараясь вспомнить и зафиксировать детали, обозначить рамки и предложить теории. Заметки походили на разговор шизофреника с неврастеником вокруг дохлой мыши на столе: я спорил сам с собой, пытаясь докопаться до истины, которая никому не была интересна. За меня уже всё решили.
