Часть первая. Побеждённая чума
1
Мел крошился под пальцами, и линия выходила не сплошной, а пунктиром из пыли. Майя провела её через всю доску — от левого края к правому — и положила огрызок мела в жёлоб.
— Вот время, — сказала она, отряхивая ладонь о ладонь. — Слева раньше, справа сейчас. А теперь посмотрим, где живёт смерть.
Класс молчал так, как молчат в последний урок перед каникулами: вполуха, телом уже на улице. За окнами капало с карниза, и свет был тот ранний апрельский свет, в котором пыль над партами висит видимыми столбами.
— До этой черты, — она ткнула в левый конец, — порез на пальце мог вас убить. Заусенец. Заноза. Поцарапались о забор — и через неделю вас нет.
— Прямо так и нет? — это с задней парты, Тимур, который ничему не верил из принципа, потому что верить было скучно, а не верить — взросло.
— Прямо так. — Майя любила этот вопрос; она ждала его каждый год и каждый год радовалась, что кто-нибудь догадается спросить. — Заражение крови. Бактерия попадает в ранку, размножается, расходится по всему телу. Температура сорок, потом падает давление, потом отказывают почки, печень, сердце. Сепсис. От него умирали короли. Умирали роженицы — здоровые молодые женщины, родившие здорового ребёнка, через три дня сгорали от родильной горячки. Врач переходил от больного к больному немытыми руками и разносил смерть, сам того не зная.
— Фу, — сказал кто-то с удовольствием.
— А потом? — Тимур.
— А потом, — Майя взяла мел и поставила на черте жирную точку, — один человек забыл вымыть чашку.
Она рассказала про плесень, про круг, в котором не росли бактерии, про то, как из забытой грязной посуды вышло вещество, спасшее больше людей, чем погубили все войны столетия. Она рассказывала это хорошо — она знала, потому что видела их лица: даже Тимур на секунду перестал быть взрослым.
— И вот здесь, — она перевела мел через точку, в правую половину, в их половину, — царапина — это пластырь. Ангина — пять дней таблеток. Аппендицит — режут, зашивают, через неделю вы дома. То, что убивало ваших прапрабабушек, для вас даже не страшно. Для вас это скукотища. Вот что такое прогресс: когда смерть превращается в скуку.
Она сказала это и сама услышала, как красиво вышло, и ей стало чуть-чуть неловко от собственной красивости, как всегда. Прозвенел звонок. Класс выдохнул и загремел стульями.
— На каникулы ничего не задаю, — сказала Майя в спины. — Дышите.
Когда они вышли, она ещё постояла у доски. Меловая пыль осела на пальцах тонкой второй кожей, и Майя смотрела на свою черту, на жирную точку посередине. На той точке всё делилось надвое — раньше и сейчас, грязные руки и чистые, смерть и пластырь.
