Смена
началась, как всегда. С тупой, привычной тяжести в костях. Он пришёл за десять
минут, сменил уличную одежду на застиранную робу в предбаннике, где воздух
лежал ледяным пластом. Брезентовый фартук, грубый и безликий, обернулся вокруг
тела. Ключи от бокса звякнули в кармане приглушённо, словно звук тонул в сырой,
неподвижной гуще. Сменщик, дневной, лишь кивнул на прощание. Его глаза пустые,
устремлённые куда-то вовне. Слов не требовалось. Все они были сказаны здесь
давно, истоптаны, выдохлись в шуме машин.
Дверь
в цех закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. И привычный
мир рухнул, сменившись иным – безлюдным, замершим. Днём это был ад: грохот,
пар, предсмертный рёв, лязг железа. Теперь же цех походил на огромную, уснувшую
металлическую тварь. Длинные ряды стальных крюков поблёскивали под скудным
светом ночников, неподвижные и пустые. Они ждали. Пол, отмытый к утру, всё ещё
пружинил под ногами, сочась влагой, и холод просачивался сквозь подошвы,
поднимаясь по ногам.
Тишина
здесь не была мирной. Она звенела. Где-то в трубах стонала вентиляция, на
другом конце завывал одинокий компрессор. И ещё... едва уловимое что-то. То ли
капля падала с прокладки, то ли металл, остывая, поскрипывал в суставах. Воздух
висел густой смесью запахов – едкий хлор врезался в сладковатую, въедливую ноту
старой крови. Она въелась в каждый шов кафеля, в каждую пору бетона. Он сделал
глубокий вдох, и знакомый до тошноты воздух в этот раз показался гуще, тяжелее,
почти осязаемым.
Он
включил участок. Лампы дневного света над конвейером моргнули раз, другой – и
зажглись, залив пространство безжалостным белым сиянием. Длинные, искажённые
тени от крюков легли на стены, став похожи на ряд виселиц. Он отогнал мысль,
потёр переносицу.
«Всего
лишь ночь, – мысленно сказал он себе. – Двенадцать часов и ты свободен».
Но
что-то было не так. Раньше, входя сюда, он чувствовал остаточное тепло машин,
отзвук недавней жизни. Теперь же холод пробирался сквозь ткань, цепкий, до
костей. Он подошёл к панели, проверил показания. Всё в норме. Повернулся спиной
к пустоте, и тысячи незрячих стальных крюков, казалось, уставились ему в спину.
И
в тот миг, в паузе между завываниями вентиляции, он услышал это снова. Не
скрип. Не каплю. Нечто вроде мягкого, влажного смещения. Будто тяжёлый, мокрый
брезент протащили по бетону. Где-то позади, там, где свет ночников гас, и
начиналась сплошная, густая чернота.
Он
медленно обернулся. Рука сама потянулась к гаечному ключу, лежавшему на
столике, – тяжёлому, холодному. Взгляд впился в пелену тьмы. Ничего. Лишь ряды
крюков, уходящие вглубь, словно строй немых стражей.
