От советских хрущевок, которые строились как временное жилье и стали неизменной частью нашей современной жизни, почему-то именно осенью веяло какой-то невероятной безнадегой. Создавалось ощущение, что они словно выросли из грязи, своей серостью гармонируя с демисезонным сплином.
Или, может, правы были те, кто говорил, что красота в глазах смотрящего? В смысле – не уважаемого авторитета на зоне, а того, кто глядит на эти панельки. Наверное, в этом что-то есть. Потому что единственное прилагательное, которое можно было применить к моему настроению после всего произошедшего возле дома Васильича, – «кладбищенский».
– Не много им будет, с-с-с… три печати? – нахмурилась Лихо, когда я закончил.
Как только отпала необходимость путешествовать в непонятные миры и притаскивать не менее непонятных рубежников, нечисть снова заняла законное место подле меня. В смысле, поселилась в Трубке, чтобы не пугать окружающих своей аурой.
Что до печатей, тут она была в чем-то права, наверное. Над моим собственным домом висело всего две. Но там проще – коттедж набит существами разной степени крутости. Грифона, опять же, пусть и мелкого, нельзя сбрасывать со счетов. А здесь Васильич будет совсем один, не считая кикиморы. Но против целого кощея Марфа много не навоюет.
Что до самого правца – на него было больно смотреть. Наверное, потому я и выскочил из квартиры, как только дал соседу все вводные. Оно и понятно, сын не просто отказался от отца, а еще и пытался его убить. Не каждый справится с подобным испытанием. Васильич ничего, вроде как держался. Хотя я и опасался за его душевное спокойствие. Даже наказал Марфе не сводить со старика глаз.
– Ой, Матвей, сто лет тебя не видела, – услышал я знакомый голос. Хотя еще прежде по приторным духам почувствовал появление Анжелики Никифоровны.
– Да, работа, все время по командировкам…
– А мы тут гуляем с Басей.
В роли Баси выступила крупная беспородная собака грязно-рыжего цвета. Причем не щенок, а взрослая особь. Мне даже стыдно стало за тойтерьера, который на всех парах умчался в неведомую даль и теперь напоминал мне о самом главном – не все в жизни можно исправить. Как едва ли получится помирить Рехона с Васильичем. Все, что мне оставалось, – выбрать сторону. Что я, собственно, и сделал, поэтому и поселил ныне обездоленного соседа в своей пустующей квартире. И взял обещание пока не выходить на улицу, а все необходимое я буду привозить сам.
Вообще складывалось ощущение, что я постепенно глубже погружаюсь в режим осажденной крепости. Сначала Зоя, теперь Васильич… Кто будет следующим?
