Самый благородный из известных людям видов страха – страх за судьбу другого.
Джозеф Редьярд Киплинг
Долгое время ему было темно и тепло. Он почти не слышал звуков – только глухое и размеренное ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ… Этот ритм сопровождал его круглые сутки: будил, баюкал и опекал… Он ясно чувствовал: нечто большое и доброе всегда находилось рядом – вокруг, внутри, во всём! – точно незримый, но вполне ощутимый Бог.
Впрочем, тогда он не знал ни кто такие боги, ни кто такие люди, ни даже – кто такой он сам.
Ему чудилось, так будет всегда… Но однажды его мир вдруг заволновался и завертелся, и после мучительно долгих минут, проведëнных в какой-то неясной и малоприятной давке, он вдруг почувствовал, что всë вокруг изменилось: стало холодным, громким и непривычно твëрдым в сравнении с единственно знакомой ему блаженственной невесомостью.
Казалось, Бог покинул его.
Или это он сам – не желая того – вдруг покинул Бога.
Он лежал ничком и слепо тыкался носом во что-то колючее, что в дальнейшем станет известно ему под коротким и духмяным словом «сено». Однако сейчас – пока ещë безымянное, чужеродное – оно вызывало в его сознании только неясный ужас.
Слепой и мокрый, он трясся, не зная, куда податься.
Кругом ощущалось неприятное копошение – это братья и сëстры толкали его своими не в меру большими лапами. Пол ходил ходуном, а на фоне звучало уже знакомое ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ… Вот только теперь это самое «ТУ-ДУМ» стало в сотню, в тысячу раз громче!.. А вместе с тем – приобрело какое-то металлическое звучание…
Так гремели колёса поезда. И этот оглушительный грохот неуловимо напоминал ему биение материнского сердца.
Однако всë это мало волновало героя нашей истории. Внутри у него, где-то в районе груди и носа – ещë по-младенчески красноватого, похожего на лепесток чайной розы, – назревало жгучее, мучительное чувство…
Секунда. Другая… Ещё не зная, что такое дыхание, – он всë таки понял, что задыхается.
Не в силах терпеть захватившую его агонию, наш герой выгнул шею; судорожно вытянул лапы… И вдруг обмяк… Сознание его принялось слабеть.
Успей он обрести осознанность мысли, он бы верно подумал: «И это всë?!. Вот и вся ваша так называемая “жизнь”?..Такая непонятная, такая быстротечная. Не успел ты толком узнать еë, а уже конец?..»
Как вдруг нечто большое и шершавое принялось с силой растирать его обмягшее тельце.
Настырное, оно не унималось ни на секунду – скользило по спине, по морде, по голове, – не столько умоляя, сколько вынуждая его: «Живи!..» Приятного было мало. Но от этой беспрерывной шершавой тряски, он и вправду вдруг согрелся и задышал. Из ноздрей точно выпала плотная пробка, нос защекотал яркий запах сена…
