Глава 1. Баллада о рогатом муже
Запах, царивший в таверне «Слепой Кракен» в этот промозглый, пропитанный сыростью и безысходностью вечер, был настолько густым, плотным и многослойным, что, казалось, его можно было бы нарезать на ломти и продавать на рынке как особый сорт застарелого, перебродившего сыра. В этом тяжелом, застоявшемся воздухе, словно призраки прошлых пирушек, витали и смешивались воедино десятки ароматов, составлявших неповторимый букет портовой таверны: кислый запах дешевого эля, пролитого на столы и пол, который уже начал прокисать и смешиваться с грязью, принесенной с улиц; острая, проникающая в каждую щель вонь гниющей рыбы и протухших моллюсков, которую не могли перебить даже самые крепкие курения; тяжелый мускусный дух немытых, потных тел моряков, неделями не видевших пресной воды; и, наконец, сладковато-приторный аромат трубочного табака, который курил кто-то в дальнем углу, пытаясь замаскировать все остальные запахи.
Для Александра, странствующего барда, трубадура и сердцееда, этот букет был роднее и приятнее любых благовоний, какие только можно было найти в покоях знатных дам или в лавках восточных торговцев, потому что именно этот запах, тяжелый и всепроникающий, был для него не просто сочетанием неприятных ароматов, а истинным ароматом жизни, свободы и бесконечной дороги, которая никогда не заканчивалась. Он называл это амбре «запахом вдохновения», когда в его кошельке звенело хотя бы несколько медных монет, и «ароматом нищеты», когда карманы были пусты, а желудок сводило от голода, но в обоих случаях этот запах означал одно — он снова в портовом городе, снова среди людей, готовых слушать его песни, платить за них звонкой монетой и наливать ему выпивку.
Данвик, этот печально известный портовый город на самом краю обитаемых земель, куда стекались все отбросы цивилизации, преступники всех мастей, беглые должники, разорившиеся торговцы и прочие искатели сомнительной удачи, и откуда уплывали все, кто хотел начать жизнь заново в далеких колониях или просто исчезнуть без следа, встретил его сегодня серым, промозглым вечером, который, казалось, был соткан из тумана, мелкого дождя и той особой безнадежности, что витает над городами, живущими за счет моря. Дождь моросил с самого утра, не переставая ни на минуту, превращая и без того грязные, извилистые улицы города в настоящие каналы из жидкой, чавкающей грязи, по которым с трудом могли передвигаться даже самые выносливые ломовые лошади, не говоря уже о пеших путниках, рисковавших увязнуть по самые колени. Люди, сбившиеся в таверне «Слепой Кракен», были злы, пьяны, голодны и смертельно уставши от бесконечного ожидания попутного ветра или окончания сезона штормов, а потому готовы были развлекаться любым доступным способом — от простой драки до прослушивания заезжего барда, что делало их идеальной публикой для человека вроде Александра.
