Архив: аудиозапись (расшифровка)
[Запись начинается]
Я – Сорок Второй. Или Двадцать Первый от Двадцать Первого. Или Восемьдесят Четвёртый от Первого. Я не знаю, как правильно. Мы не придумали систему имён, которая работала бы после третьего деления. Может, поэтому всё кончилось.
Мой предок был одним. Звали Ао. Ао жил долго. Потом Ао разделился. Стало двое: Ао-Левый и Ао-Правый. У Левыго была память о детстве Ао. У Правого – о зрелости. Они помнили себя по отдельности, но не вместе. Они пытались рассказать друг другу, кто они. Слов не хватало. Как объяснить другому запах матери, если он не помнит матери?
Потом делились они. И те, кто от них. И те, кто от тех. Я – тридцать семь делений спустя. У меня в голове осколки. Я помню закат. Чей? Не знаю. Помню страх перед водой. Чей? Не знаю. Помню женщину. Я никогда не видел эту женщину. Но я помню текстуру её голоса. Она пела. Кому? Может быть, мне. Может быть, тому, чей осколок застрял во мне.
Мы пытались собрать себя. Это была наша наука, наша религия, наша одержимость. Мы рисовали карты памяти. Мы записывали всё, что помнили, чтобы найти пересечения. «Кто помнит красную дверь?», «Кто помнит вкус металла?», «Кто помнит шёпот "прости"»? Мы стояли на площадях и выкрикивали фрагменты. Откликались те, у кого был смежный кусок. Они обнимались и называли друг друга «половина меня». Иногда это длилось цикл. Иногда – до следующего деления.
Потому что деление всё портило. Каждый раз, когда кто-то делился, его память рвалась пополам. Не как книга, которую можно переписать. Как живая ткань. Осколки дробились на осколки осколков. Через десять делений ты помнишь не события – ты помнишь тени событий. Запахи без источника. Цвета без предметов. Страх, который непонятно к чему привязан.
Я помню красную дверь. Я помню, что за ней что-то важное. Но я не помню, что. Может быть, там была мать Ао. Может быть, там убили кого-то. Может быть, там просто висело пальто. Я не узнаю никогда. Ао умер сто делений назад. Дверь – только во мне. И в тысяче других, кто носит её осколок.
Мы стали народом призраков. Каждый из нас – ходячее кладбище чужих воспоминаний. Мы любили тех, кого не знали. Боялись того, чего не видели. Мы плакали над смертями, которые случились за двадцать делений до нас.
А потом мы перестали делиться.
Кто-то сказал: если не делиться, память останется целой. Можно умереть – и оставить одного, кто будет помнить всё. Без разрыва. Без осколков. Многие послушались. Они назвали это Последним Даром: прожить жизнь до конца, одному, и умереть, оставив миру цельное воспоминание.
