Они ступили в мир тьмы — бездонный, чуждый, дышащий холодом древних проклятий. Пространство искажалось под ногами, а вдали, среди клубящейся мглы, возвышался Олимпий — неподвижный, как судьба, готовый к схватке. Его силуэт чернел на фоне пульсирующей тьмы, словно вырезанный из самой ночи. Нимра поморщилась, будто почувствовала смрад, исходящий от его присутствия, и, скривив губы в брезгливой гримасе, прошипела:— Фу… ну и рожа у этого Олимпия.
Голос её дрожал не от страха, а от глухого, животного отвращения — как будто она увидела не соперника, а нечто, давно выродившееся из мира живых.
С той минуты, как её слова повисли в воздухе, тьма словно замерла. Даже ветер, шептавший проклятия сквозь трещины реальности, умолк. Олимпий не двинулся с места — но его глаза, два пустых провала, вспыхнули изнутри кроваво-алым.
— Ты всегда была мелкой, Нимра, — прозвучало не голосом, а скрежетом камня по кости. — Но твой язык… он рос. Жаль, что не вместе с умом.
Она не отступила. Наоборот — шагнула вперёд, и в её руке, будто вытекая из тени, возник клинок, сотканный из лунного света и старых клятв.
— А ты, как видно, не изменился. Всё так же болтаешь, чтобы скрыть страх. Но я вижу тебя. Видела с самого начала. Ты не бог. Ты — ошибка.
Воздух содрогнулся. Пространство разошлось по швам, как старая ткань, и за спиной Олимпия возникли силуэты — сотни, тысячи. Призраки павших, пленённые души, обращённые в оружие. Но Нимра лишь усмехнулась — коротко, горько, как смеются перед пропастью.
— Позвал гостей? — прошептала она. — Что ж… им тоже пора домой.
И тогда она запела.
Не словами — звуками древнее языка. Мелодия, что помнила первые звёзды, пробудилась в её груди. Свет вспыхнул — не ослепительный, но настоящий, чистый, как рассвет после долгой зимы. Тьма закричала. Олимпий замер, его плоть начала рассыпаться, как пепел на ветру.
