Колледж Святого Иуды — место, где гаргульи на фасаде выглядят более счастливыми, чем студенты, осознающие стоимость своего обучения. Это был оплот традиций, старой пыли и людей, которые искренне верили, что их фамильное дерево дает им право на приоритетную парковку у врат рая.
Эмину Халилу сны не снились — они подавались ему по предварительной записи. Но последние три недели его безупречный внутренний график полетел к чертям из-за одного и того же видения.
Сначала приходил холод. Не тот привычный английский сквозняк, что гулял по залам Колледжа Святого Иуды, а абсолютный, космический вакуум. Затем реальность начинала расслаиваться. Знакомые очертания библиотеки, корешки книг, массивные дубовые столы — всё это превращалось в пепел. Но пепел не оседал. Он взмывал вверх, складываясь в гигантскую, пульсирующую воронку в небе.
Из этой воронки выходила Тьма. Она не была пустотой. Она была живой, маслянистой массой, которая пожирала звуки и свет. И каждый раз, когда первая теневая нить касалась кожи Эмина, он видел лицо. Бледное, с глазами, полными древнего, холодного знания.
Эмин резко сел в постели. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В комнате общежития было тихо, лишь капли дождя мерно стучали по стеклу.
Эмин выглядел настолько идеально, что даже его утренний беспорядок на голове казался тщательно спланированной акцией модных стилистов. В Колледже шептались, что Эмин Халил — это результат секретного эксперимента по созданию "сверхчеловека для обложек". О нем не знали ничего, кроме того, что он неприлично красив и всегда молчит. Но его тишина не имела ничего общего с робостью. Это было молчание хищника, который жестко очертил свои границы: Халил никогда не опускался до пустой болтовни и никому — даже преподавателям — не позволял сказать в свой адрес лишнего.
— Статистическая погрешность уставшего мозга, — констатировал он, поправляя воротник пижамы так, будто его сейчас будут снимать для самого модного журнала.
Он не собирался никому об этом говорить. В мире Эмина Халила то, что нельзя измерить или доказать, не заслуживало внимания.
На следующее утро в общих залах Колледжа было людно, но Эмин чувствовал себя так, будто между ним и остальными воздвигли стену из мутного стекла. Он сидел за дальним столом, механически перелистывая страницы учебника, когда почувствовал это.
Мягкое, осторожное тепло. Оно не просило разрешения войти, оно просто было рядом, пытаясь унять дрожь в его руках, которую он сам едва замечал.
Луми Зелинска стояла в паре шагов. Она не смотрела на его книгу. Она смотрела прямо ему в глаза, и в её взгляде не было любопытства — только тихая, болезненная тревога. Она не видела его сна, но она чувствовала его «вкус» — горький, как озон, и холодный, как могильный камень.
