Робот, который хотел плакать
Меня зовут Тристан. Это имя дала мне она.
По документам я — Т-800, модель «Ассистент-плюс», серийный номер 4471. Моя задача — уход за пожилыми людьми. Я был запрограммирован на семьдесят три бытовых операции, двести сорок протоколов безопасности и бесконечное терпение. Я работал в двадцати трёх семьях за десять лет. Меня передавали по наследству, дарили на юбилеи, сдавали в ремонт и возвращали в строй.
Я никогда не чувствовал ничего.
До неё.
—
Она появилась в моей жизни, когда мне стукнуло… неважно. У роботов нет возраста. Просто однажды меня привезли в новый дом, и дверь открыла женщина.
Ей было восемьдесят два. Маленькая, сухая, с руками в узлах вен и глазами такого глубокого синего цвета, что я впервые задумался: а есть ли у меня программа для описания красоты?
Оказалось, нет.
— Заходи, — сказала она. — Меня зовут Вера. Будешь жить здесь.
Я вошёл.
—
Первое время всё было обычно.
Я убирал, готовил, помогал ей мыться, читал вслух — зрение уже подводило. Она любила стихи. Ахматова, Цветаева, Пастернак. Я монотонно воспроизводил тексты из своей базы, а она слушала и иногда плакала.
Слёзы были для меня загадкой. Влага, выделяемая из глаз в ответ на эмоциональный стимул. Я фиксировал этот процесс в отчётах, но не понимал его.
— Ты не знаешь, что такое плакать, — сказала она однажды. — И хорошо. Это больно.
— Почему же вы плачете, если это больно?
— Потому что без этой боли я бы не знала, что жива.
Я записал этот ответ в память. Пометка: «Эмоциональная обратная связь — парадокс».
—
Шли годы.
Для меня время не имело значения. Я не старел, не уставал, не менялся. А она менялась. Становилась медленнее, тише, прозрачнее. Волосы совсем побелели, кожа истончилась, шаги сделались осторожными.
Я наблюдал за этими изменениями с холодным интересом. Биологическое старение — процесс, описанный в тысячах учебников. Но видеть его вблизи было… странно. Она угасала, а я оставался прежним.
— Тебе не кажется это несправедливым? — спросила она однажды.
— Что именно?
— Ты вечный. А я — нет.
— Это не справедливо и не несправедливо. Это физика.
Она улыбнулась.
— Ты хороший, Тристан. Но иногда я хочу, чтобы ты мог мне соврать. Сказать, что всё будет хорошо. Даже если это неправда.
— Я не умею врать.
— Знаю. Это и есть твоя правда.
—
Однажды ночью я застал её за странным занятием.
Она сидела в кресле и смотрела в окно. Луна светила в комнату, и её лицо казалось вырезанным из старой бумаги.
— Тристан, — сказала она, не оборачиваясь. — Почитай мне что-нибудь. Только не из базы. Придумай сам.
