Тишина в лаборатории онкоцентра была особого свойства. Она не была пустотой – она была густой, насыщенной субстанцией, в которой плавали неслышимые звуки: шепот инкубаторов, поддерживающих жизнь клеточных культур, едва уловимое гудение серверных стоек, перемалывающих терабайты данных, и глухой, низкочастотный гул ночного мегаполиса, что просачивался сквозь тройные стеклопакеты, как настойчивый шум кровотока в артериях спящего гиганта.
Дмитрий Бурягин стоял посреди этого царства искусственного покоя, и его собственное молчание было самым громким звуком из всех. Он только что оторвался от окуляра электронного микроскопа, и сетчатка его глаз все еще горела фосфорным следом увеличенного в десятки тысяч раз изображения. Аномалия. Снова аномалия. Кривые деления на графиках выстраивались в упрямую, необъяснимую закономерность, словно клетки, которые он изучал годами, внезапно начали следовать партитуре, написанной неведомым и безумным композитором.
Он провел ладонью по лицу, ощущая шершавую кожу и напряжение в скулах. Движение было выверенным, автоматическим, как у хирурга между сложными операциями. Усталость была его привычной средой обитания, как эта лаборатория – его территорией. Здесь, в полумраке, освещенном только холодным сиянием мониторов и одинокой галогенной лампой над столом, он был полновластным хозяином. Здесь царил его закон – закон эмпирических данных, статистической значимости и воспроизводимых результатов. Закон, который сегодня дал трещину.
Его взгляд, остекленевший от долгого всматривания в микромир, медленно блуждал по знакомому пространству. Чашки Петри, выстроенные в безупречные ряды, как солдаты на параде. Пробирки с разноцветными жидкостями, похожие на ампулы с ядами алхимика. Компьютер, на экране которого застыли синусоиды клеточной активности – кардиограмма умирающей и возрождающейся жизни в ее бесконечном, жестоком цикле. Все это было его щитом, его крепостью, возведенной против хаоса и несправедливости внешнего мира.
Но даже в крепости находят лазейки призраки.
Его глаза остановились на небольшой, потёртой фотографии, прикрепленной к боковой стенке стеллажа слабым неодимовым магнитиком. Женщина. Её улыбка, широкая и беззаботная, казалась теперь издевкой времени, насмешкой над всем, что случилось потом. Это была его мать, запечатленная в ту самую секунду, когда будущее еще казалось безоблачным, а слово «карцинома» было всего лишь сухим термином из учебника, не имеющим к ним никакого отношения. Она улыбалась солнцу, которого уже не видела, и жизни, которая её покинула.
