Глава 1 Кости старого договора
Автобус, фыркнув ворождебной гарью, дернулся и уполз по потрескавшемуся асфальту, растворяясь в серой пелене поземки. На обочине, у столба с покосившимся указателем, осталась одна Алия. Ветер, колючий и безжалостный, тут же принялся обшаривать её лёгкую городскую куртку, пытаясь пробраться к телу. Она машинально поправила шарф, не выпуская из рук ручки чемодана с оторванным колесом.
Деревня встречала её молчаливым, подёрнутым дымкой холодного утра, равнодушием. Одноэтажные дома, будто съёжившись от стужи, прятались за голыми плетнями. Из труб вился не уютный столб, а тощий, сизый дымок, который ветер сразу же рвал и растеплял по низине. А за избами, за покосившимся полем, лежала тёмная, почти чёрная полоса Урмана – неподвижная, тяжелая, как стена.
Алия глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие не свежестью, а ледяной, металлической остротой. Не рыхлая, пахнущая прелыми листьями земля сентября была под ногами, а мёртвая, схваченная первым заморозком корка. Каждый шаг отдавался глухим, пустым звуком.
Она подняла глаза. Небо нависало низко, свинцовое, однородное, без просветов и намёка на солнце. Оно давило тишиной, в которой только завывал ветер да скрипела одинокая берёза у околицы.
Глухая усталость от тряски в автобусе, от долгой дороги, смешивалась с чем-то другим, более острым и горьким. Эта горечь лежала в уголках рта, щемила где-то под сердцем. Это была печаль, которую она везла с собой в себе, как в склеенном конверте, и вот теперь, на пороге, конверт этот разорвался, и всё содержимое вылилось наружу, окрашивая знакомый пейзаж в чужие, безрадостные тона.
Она сжала холодные пальцы и прошептала так тихо, что слова унесло ветром, едва они сорвались с губ:
АЛИЯ
И где тут«бабье лето», про которое ты писал, дед?..
Вопрос повис в ледяном воздухе, не находя ответа. Только поземка кружила у её ног, засыпая следы уехавшего автобуса.
Она повернулась к деревне спиной к дороге, к укатанному грязно-снежному полотну, что связывало это место с миром. И сделала первый шаг. Не в деревню, а в прошлое, которое теперь лежало перед ней не альбомом с выцветшими фотографиями, а реальностью, обветренной и обветшалой.
Тропинка, когда-то утоптанная до глянца босыми ногами ребятни и кирзовыми сапогами мужиков, теперь была расползающейся колеёй, заполненной бурой ледяной кашей. По бокам – скелеты крапивы, чёрные, мокрые от инея, и бурьян, похожий на ржавую проволоку. За первым же покосившимся забором открывалась картина забытья.
Дома стояли не просто старые – они стояли усталые. Брёвна, когда-то золотистые от смолы, почернели, облупились, в щелях зияла серая пакля, выдернутая ветрами. Окна – это были самые красноречивые свидетели. Где-то они были заколочены наглухо кривыми досками. Где-то – слепо отражали свинцовое небо, затянутые изнутри паутиной и пылью. Лишь из трёх-четырёх труб ещё тянулся тот самый жидкий дымок – признак скудного, но тепла, признак жизни.
