Часть первая. Запаздывающий свет
Мия стояла перед зеркалом в прихожей и ждала, когда её догонит собственное лицо.
— Опять опоздало, — сказала она, не оборачиваясь.
Валентина присела за её спиной, зажав в зубах заколку. В старом зеркале с облупившейся по краям амальгамой отражались двое: женщина с непослушной прядью у виска и девочка в сером сарафане, слишком тонкая для восьми лет. Валентина потянулась поправить дочери воротник — и отражение повторило движение. Вовремя. Как у всех.
— Что опоздало? — Она вынула заколку изо рта.
— Свет. — Мия качнула головой вправо, влево, следя за собой сузившимися глазами. — Вчера он опаздывал на один. Сегодня на два.
— На два чего?
— На два.
Мия всегда считала без единиц, будто мир состоял из голых чисел, а называть их было лишним трудом. Она подняла руку и медленно повела ладонью перед стеклом. За ладонью — Валентина могла бы списать это на усталость и утренний сумрак — тянулся бледный след, как за веслом в тёмной воде. Полупрозрачный. Отставший на полдвижения.
Она моргнула. След исчез.
Восемь лет назад, в первую страшную зиму, когда Мия ещё не говорила, а только кричала на свет и цепенела перед стенами, Валентина однажды ночью, вымотанная до дна, поймала себя на мысли — короткой, стыдной, как ожог, — что хотела бы обычную дочь. Здоровую. Такую, которую не надо переводить на человеческий язык каждое утро. Мысль ушла за секунду, но осталась зазубрина, и Валентина носила её в себе все эти годы, как носят осколок под кожей: не болит, пока не тронешь.
Она тронула — и убрала руку.
— Идём, зайчик. — В голосе прорезалась та ровность, которой она научилась: ровность человека, каждое утро переводящего невозможное дочери на язык, понятный школе, врачам, соседке за стеной. — Свет всегда успевает. Просто мы иногда устаём его ждать.
— Ты не смотришь, — сказала Мия. — А я смотрю.
Это накрыло её у самой двери, когда Валентина уже держала наготове куртку.
Мия остановилась посреди прихожей — там, где стена была пуста, просто крашеная стена без картин, — и застыла. Не как застывают дети, заигравшись. Иначе. Из неё вышло движение, всё сразу, будто кто-то вынул стержень; лицо разгладилось, зрачки расширились и вобрали пустую стену целиком, и в них проступил не страх — узнавание чего-то громадного и близкого.
— Мам, — сказала она очень тихо, не двигая губами. — У неё есть край. У пустоты. Я вижу край, и за ним ничего, но это не темно, это... — она задохнулась, — это когда тебя ещё не придумали.
Валентина знала, что нельзя хватать. Хватать — значит удвоить ужас. Она опустилась на колени рядом, не касаясь, и завела то, что придумала сама годы назад, когда врачи только разводили руками.
