Окраина имперского тракта, западная граница бывшего Вельгаарда. Ночь. Дождь.
---
Дождь начался затемно — мелкий, холодный, какой бывает только в начале осени, когда земля ещё помнит летнее тепло, но ветер уже пахнет зимой. Он барабанил по черепице заброшенной почтовой станции, стекал по гнилым балкам, собирался в лужи на брусчатке старого тракта.
Человек в сером мундире лежал в одной из этих луж. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только тепло собственной крови, которая медленно, толчками вытекала из раны в боку.
Над ним стоял Кай.
Они не виделись много лет. Тогда Кай был ребёнком, и он смотрел на своего инструктора снизу вверх — с надеждой, со страхом, с голодной детской верой в то, что взрослые знают, что делают. Теперь Кай смотрел сверху вниз, а комендант Сервин умирал на мокрых камнях, и дождь смывал кровь в щели между брусчаткой.
— Ты всё-таки пришёл, — прохрипел Сервин. Голос у него был сухой, надтреснутый — голос человека, который много лет отдавал приказы и редко говорил тихо. — Я ждал... кого-то из вас. Думал, это займёт больше времени.
Кай не ответил. Клинок в его руке был чужим — не имперским. Выкован в Свободных Землях, там, где ещё помнили вкус слов «я сам выбираю». Но рука, сжимавшая рукоять, принадлежала Империи. Пятнадцать лет муштры. Пятнадцать тысяч повторений: удар — вдох — удар — выдох.
Сервин закашлялся. На губах запузырилась кровь — розовая, пенистая. Лёгкое пробито. Жить ему оставалось несколько минут, и он это знал.
— Ты же понимаешь, — заговорил он, и в голосе его не было мольбы, только усталое, почти профессиональное любопытство, — что станет с миром, если Империя падёт? Мы остановили Резню Пяти Клинков. Мы построили дороги, больницы, школы...
— Вы построили меня, — сказал Кай.
Голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. Сервин моргнул. Дождь усилился, забарабанил по лужам, по мундиру, по лицу умирающего, смешиваясь с кровью.
— Из украденного ребёнка, — продолжил Кай. — Вы лепили оружие, называя это сыновством. Вы дали мне кров, еду и цель. А потом вы дали мне приказы, которые превратили меня в то, чем я стал.
Сервин закрыл глаза.
— Ты был лучшим, Кай. Ты уже почти стал Рыцарем.
— Я стал клинком. И теперь клинок обернётся против кузнеца.
Кай присел рядом. Дождь стучал по его плечам, стекал по лицу. Он не чувствовал холода — он вообще редко что-то чувствовал телом. Только внутри, где-то глубоко, горел холодный огонь. Тот самый, который заставил его дезертировать, пройти триста километров по имперским тылам и найти человека, который когда-то сделал из сироты без дома и фамилии самого молодого полковника в истории империи.
